Принцесса Целльская - Виктория Холт

Софии Доротее нравилось дрожать при мысли о злых дяде и тете из Оснабрюка; это придавало настоящий смысл безопасности Целле и делало любовь родителей еще драгоценнее.

Сегодня будет бал; она знала это по приготовлениям в бальном зале. Возможно, за рвом, в деревянных домах города, люди просыпаются и говорят: «Знаете, какой сегодня день? Седьмой день рождения Софии Доротеи, маленькой Королевы Целле».

Они наденут свои лучшие одежды и придут в замок, а она будет с Папой и Маман, и все будут улыбаться и выкрикивать поздравления по-немецки. Ей больше нравился французский, потому что на нем она всегда говорила с Маман, когда они были одни; но, конечно, иногда нужно говорить и по-немецки.

Голоса снаружи. Еще слишком рано. Но дверь отворилась, и вошла Маман с охапкой свертков, а за ней Папа, у которого руки были заняты так же.

Они вошли в покои.

— Так она уже встала!

Она спряталась за шторы, а потом выскочила на них. Они бросили свертки на кровать, и Маман подхватила ее на руки.

— С днем рождения, моя дорогая.

— С днем рождения, моя дорогая Маман, — ответила София Доротея; ведь Маман говорила, что они всегда будут делить все — радости и печали, так что это был и ее день рождения тоже.

Элеоноре пришлось сдерживать чувства, глядя на ребенка, который с каждым днем становился все прекраснее. Ее волосы были черными, глаза — большими и сияющими; лицо — идеальный овал, кожа такая гладкая и свежая; но дело было не только в этом — грация, шарм, изящество, которые, как уверяла себя Элеонора, были целиком французскими.

Она любила это дитя так неистово, что ее привязанность к Георгу Вильгельму казалась почти незначительной в сравнении с этим чувством.

— Я тоже здесь, — сказал Георг Вильгельм. — С днем рождения, моя дорогая.

— Спасибо, Папа.

Она очень любила его, но не делила с ним все так, как с Маман. Любить больше всех можно только одного.

— А почему ты не в постели? — спросил Георг Вильгельм с притворной строгостью.

— Я хотела взглянуть на утро дня рождения.

Они рассмеялись и сели на кровать, открывая подарки.

Вечером был бал в честь праздника, и София Доротея должна была открыть его со своим партнером.

Она помнила все па, которым учил ее танцмейстер, наблюдавший сейчас с опаской; но ему не стоило волноваться. Она любила танцевать.

Ее партнером был высокий мальчик — самый красивый мальчик, какого она когда-либо видела, решила она.

Он легко держал ее руку, и глаза его улыбались. Она была рада, что он ее партнер.

Остальные тоже вступали в круг — Папа танцевал с Маман; и тетя Анжелика с мужем, графом де Рёйссом. София Доротея не слишком любила тетю Анжелику; та была не так красива, как Маман, и склонна немного обижаться на всю ту преданность, которой осыпали ее юную племянницу. София Доротея слышала, как тетя Анжелика называла ее une enfant gâtée — избалованным ребенком.

Она не была избалована. Маман так не считала — и Папа тоже, — а София Доротея была уверена, что они знают гораздо лучше тети Анжелики. Интересно, подумал ли так ее кавалер.

— А ты? — спросила она, забыв, что произнесла свои мысли вслух.

— Я не совсем расслышал…

— Ты думаешь, я избалованный ребенок?

— Я знаю тебя недостаточно хорошо, но надеюсь исправить это. Если нет, в чем я уверен, то это потому, что у тебя слишком добрый нрав и ты слишком разумна; а если да — что ж, значит, это вина других.

Смех Софии Доротеи прозвенел колокольчиком.

— Какие смешные вещи ты говоришь.

— Я рад, что они тебя забавляют.

— Ты не живешь в Целле?

— Я поживу здесь некоторое время.

— Что значит «время»?

— Год… два… может быть, три.

— Это я называю «жить в Целле». Я рада.

— Почему?

— Потому что ты мне нравишься. Ты всегда будешь танцевать со мной, когда будет бал.

— Спасибо.

— Я хорошо танцую?

— Просто превосходно.

— Кто ты, кроме того, что танцор?

— Солдат.

— Ты приехал сюда сражаться?

— Учиться сражаться и… другим вещам.

— Почему?

— О, потому что в благородных домах есть обычай воспитывать сыновей вдали от дома.

— Значит, ты будешь жить здесь? Ты будешь мне как брат.

Она склонила голову набок и улыбнулась ему. Еще один человек, который будет ее любить, баловать? Она была довольна.

— Это самый счастливый день рождения в моей жизни, — объявила она.

Танец закончился, и она должна была подвести партнера к матери; ей хотелось, чтобы Элеонора знала, как она счастлива.

— Но сперва, — сказала она, — я должна узнать твое имя, ведь как я скажу маме, кто ты, если сама не знаю?

— Кёнигсмарк, — ответил он. — Филипп Кристоф Кёнигсмарк.

— Идем, — сказала она и вложила свою руку в его. — Я покажу тебя маме.

Элеонора искала ее, и девочка крикнула:

— Маман, смотри. Это мой новый друг.

Дни стали более захватывающими. Едва проснувшись, София Доротея бежала к окну, чтобы посмотреть, нет ли в замковом парке Филиппа Кёнигсмарка. Если он был там, то махал ей рукой. Они вместе ездили верхом; он рассказывал ей о Швеции, и было интересно слушать о странах, отличных от Франции, о которой так часто говорила мать, и Италии, постоянно всплывавшей в беседах отца.

Филипп рассказывал ей о великом роде Кёнигсмарков и о том, как они прославились по всей Европе в качестве великих воинов.

Жизнь стала куда интереснее с того седьмого дня рождения, когда она впервые встретила Филиппа.

Именно Анжелика была виновницей того, что случилось. София Доротея не знала об этом, иначе ее неприязнь к тетке переросла бы в ненависть.

Однажды Анжелика пришла в покои сестры и сказала:

— Элеонора, я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Элеонора с удивлением посмотрела на сестру и спросила, что ее тревожит.

— София Доротея, — ответила Анжелика.

Элеонора побледнела.

— Что ты