Римская рулетка - Игорь Чубаха

– Располагайся, наш новый друг и соратник, – любезно проговорил он, одной рукой обводя просторную залу с малахитовыми колоннами у двери, открытой прямо на плоскую крышу-балкон первого этажа, а другой вытирая крупные капли пота со лба. – Располагайся же и хорошенько отдохни перед тем, как мы направимся на Форум и, воспользовавшись твоим редкостным красноречием, донесем наконец нашу позицию до каждого, кто пользуется неотъемлемым правом римлянина свободно обсуждать любую тему в местах, где это санкционировано вышестоящими инстанциями! Я же пока переменю одежду и умащу себя благовониями. Не присоединишься ли и ты ко мне в этом небезынтересном времяпрепровождении, моя великолепная Феминистия?

Вошедшая мягкой кошачьей походкой следом за мужчинами матрона ласково улыбнулась и покачала головой:

– Ведь гость может заскучать, о мой мужественный Геварий, – укоризненно заметила она. – Или же у него возникнут вопросы относительно предстоящего выступления. Любые разъяснения, – она бросила на Хромина быстрый взгляд, – я готова дать вам, дорогой Семипедис.

– Поболтаем, – осторожно согласился Дмитрий Семипедис, – а вы умащайтесь, моститесь, умащивайтесь, короче говоря. Не беспокойтесь, я подожду.

Названный Геварием величественно двинулся во внутренние покои, но, остановившись на полдороге, тревожно огляделся:

– Только, ради Феба и Гименея легкокрылого, не подумай, что это мой дворец. Роскошь мы презираем, а это помещение предоставил нам на время для общего дела один патриций, преданный справедливости всей душой, но ныне пребывающий в отъезде.

– На Крите он пребывает, – уточнила Феминистия, дождавшись, когда шаги Гевария затихнут в мраморном лабиринте внутренних покоев дворца. – Сослали его на Крит. А друг Геварий всегда рад скупить чего-нибудь по дешевке на благо общего дела. Но поскольку он знаком с твоими работами о бессребреничестве…

– Не жалуешь ты что-то друга Гевария, – напрямик заметил Хромин, заглядывая в темные глаза матроны, словно ожидая увидеть в них продолговатые кошачьи зрачки.

Не вышло. Тонкая и гибкая Феминистия мгновенно отклонилась и пошла к фонтану. Окунула руку в голубую воду, подождала, когда рыбка подплывет, уставится на перламутровые ногти глупыми глазами.

– Я с ним сплю, – мрачно пояснила она, – и сплю не потому, что он так уж хорош собой, молод и горяч, а потому, что консул, замышляющий заговоры, рано или поздно может стать кесарем, это проверено. А, кроме того, в этом городе, – она метнула быстрый взгляд туда, где из оконного проема падал косой квадрат дневного солнца, – живут с полсотни мужчин, жаждущих моей смерти. И ни одного, слышишь, ни одного, кто желал бы меня саму: не денег, не влияния и не покровительства… Разумеется, я веду речь о людях благородных образованных и красноречивых, о таких римлянах, что даже на чужбине не теряют доблестного облика и даже становятся еще большими римлянами.

Пальчики с перламутровыми ноготками совершили молниеносное движение, и один из золотых карасей забился в изящной руке, впрочем, подумав секунду, Феминистия отпустила рыбешку и обернулась. Хромин стоял у окна, откуда било солнце, и, прищурясь, глядел на улицу.

– Силуэт… Белый силуэт… – бормотал он, словно пытаясь угадать за изящными очертаниями классических архитектурных силуэтов свою или хотя бы ее судьбу. Но напрасно матроне показалось, что ее не слушают. Стоило подойти неслышным шагом и коснуться плеча – честь, которая повергла бы к изящным ногам Феминистии любого из посетителей привилегированных лож Колизея (кроме самых погрязших в извращенной и кровосмесительной любви), – как хладнокровный философ произнес:

– Ну, спасибо на добром слове. Но, честно говоря, я не римлянин…

– Что ж ты, кельт, что ли? – расхохоталась молодая матрона. – Ладно, стандартные приемы с тобой не катят. Обычно надо ведь восхититься умом и талантом, и мужчина твой. Но я-то читала и другое твое сочинение, то, что на розовом пергаменте, да, Семипедис, не хмурь бровей так недоуменно. Хорошо понимаю, что кокетничать с тобой все равно, что ловить пчелу на мед. Хочешь знать, чего ждет от тебя Геварий и какую речь следует произносить на Форуме?

– Неплохо бы… – неуверенно пробормотал Хромин, взъерошив желтую шевелюру.

– Вся к твоим услугам! – со знакомой усмешечкой воскликнула Феминистия. – Но, согласись, в одном старый хрен определенно прав – жара несусветная. Не поможешь ли ты мне, прежде чем мы углубимся…

Хромин автоматически протянул руки, будто принимая пальто в гардеробе, и через секунду уже держал в руках кокетливую тунику, под которой, как выяснилось, на отчаянной девице благородного происхождения не было ничего. «А чего ты ждал? – мрачно подумал Дмитрий. – Бюстгальтера? Комбидресса?»

– Пока я не остыну, не оденусь, – ультимативным тоном произнесла дамочка, совершая уже знакомое хватательное движение пальцами, после которого глаза самозваного философа несколько расширились, а дыхание участилось. – И да поможет нам обоим Артемида девственная, чтобы это произошло, прежде чем мой возлюбленный консул и радетель о народном счастье умастит себя благовониями!

Как раз в этот момент по ступеням наружного крыльца здания, недавно купленного за бесценок блестящим оратором и политическим деятелем старой школы Геварием, легкими шагами серны сбежала изящная девушка, облаченная в мужскую тогу, а следом выкатился и запрыгал по ступеням, пересчитывая их коленями, локтями и ребрами, бородатый человек. Бородатого девушка поймала внизу лестницы, как опытный вратарь футбольного клуба «Рома» ловит мяч, летящий с одиннадцатиметровой отметки.

– Дядюшка! – воскликнула она участливо. – Вы не ушиблись?

– Пошли вон, бродяги! – вопил кто-то сверху голосом, которым благоразумное провидение награждает лишь привратников, вахтеров и ночных сторожей. – Сначала оденьтесь, как следует, а потом за родственников ходатайствуйте! Не надо нам ваших кузенов, сказано же вам, пятый раз сказано!

– Похоже, мы тут уже были, – пробормотал Святослав Хромин, неуверенно поднимаясь на ноги и поправляя на плече тогу, чтобы прикрыла маечную лямку. – Но понимаешь, Азазель, эти все колоннады так похожи…

– Как сказал ваш великий поэт, – привычно заметила Айшат, – «Я в сотый раз опять начну сначала…» Как бы ни было грустно ваше положение, дядя Слава, мое еще грустнее. Вы не знаете, что будете есть сегодня вечером. А я не знаю, где мой муж…

Дядя Слава поглядел на нее и максимально четко ответил на заданный вопрос, упирая на созвучие со словом «где». Он хотел таким образом выразить давнюю неприязнь к старшему брату и одновременно посочувствовать названой племяннице, к которой за неполный, но убийственно жаркий день успел привязаться, будто и впрямь приходился ей старшим родственником. Но Айшат поняла его по-своему и, как знает читатель, оказалась значительно ближе к истине. Она почувствовала, что ее муж ей сейчас с кем-то изменяет, и это, если учесть крайнюю кратковременность предшествовавшего семейного счастья, располагает к переходу мышления на более драматически ориентированных представителей женской лирической поэзии. Скажем, Ахматова…