Дворцовые перевороты в России - Эрнест Миних

Все князья Долгорукие, замешанные в деле Совета, были арестованы одновременно. Нарядили над ними суд и обвинили их в разных преступлениях, между прочим в том, что они отклоняли покойного императора от изучения полезных для него наук и обогащения себя сведениями, необходимыми для управления, что они расстроили его здоровье частыми поездками на охоту и тем были причиною его преждевременной кончины; кроме того, они, из видов честолюбия, намеревались женить государя, до его возмужалости, на княжне своего дома, и, наконец, раздавали важнейшие должности своим родственникам и клевретам, и проч.

На этот раз императрица даровала им жизнь. Бывшую невесту императора заперли в монастырь. Князь Иван, бывший обер-камергер и любимец императора, его отец, дяди, вообще все ближайшие их родственники были сосланы: кто в свои поместья, кто в Березов или другие отдаленные места Сибири. Запрещена была всякая переписка с ними, без особенного разрешения двора.

Фельдмаршал Долгорукий и брат его, тайный советник, не подверглись опале. Но, спустя немного времени, случилось фельдмаршалу высказаться несколько свободно, за это он был арестован и отвезен в крепость Ивангород, близ Нарвы. И брат его не удержался. Несколько лет спустя арестовали и его и отправили в Шлиссельбург. Оба они оставались в тюрьме до восшествия на престол Елизаветы. (Доносчиком на фельдмаршала Долгорукого был принц Гессен-Гомбургский, который, подольщаясь ко двору, донес о несколько непочтительных словах, сказанных Долгоруким об императрице.) Кабинет издал приказ, которым воспрещалось повышать военным чином кого-либо из Долгоруких, без непосредственного повеления двора.

Это несчастное семейство провело восемь лет спокойно в своей ссылке, как вдруг императрице понадобился один из них. Князь Сергей Григорьевич уже несколько раз был в различных посольствах, во Франции, в Вене и Лондоне. Его призвали в Петербург, намереваясь отправить в Англию. Накануне его отъезда какой-то тайный враг притянул его к суду, и не его только, но и все семейство. Не дав ему уехать, его арестовали и увезли в Новгород, а заодно и семейство его. Возобновили старое обвинение в составлении подложного завещания императора в пользу княжны Катерины, и хотя оговорили, что завещание это не было представлено собранию Совета и сената, однако оно доказывало их вредные замыслы; мало того, они из ссылки своей поддерживали незаконную переписку с иностранными землями, и пр.

Князей Василия и Ивана (того, что был любимцем) колесовали, двое других четвертованы, еще двое или трое наказаны другого рода смертью.

Этот переход от освобождения к казни, без сомнения, покажется странным; я постараюсь несколько объяснить дело. Пока Долгорукие оставались вдали от дел, враги их не трогали; но едва императрица вызвала одного из них, как это возбудило в противной стороне опасения, как бы они снова не восстали от падения и не взяли силу. Поэтому все было употреблено для их погибели, и с успехом, как мы видели. Говорят, будто Волынский всего более содействовал их гибели, но истинная причина все-таки будет заключаться в злом сердце Бирона, который никогда не мог им простить их требования, чтобы императрица не брала его с собою из Митавы; притом же он опасался, как бы они не положили преграды тем великим планам, которые он задумал при объявлении его герцогом Курляндским.

Фамилия князей Голицыных, родственников и свойственников князей Долгоруких, тоже пострадала от падения последних. Сначала никого из них никуда не сослали, но их удалили от двора и от дел, и дали в управление области около Казани и в Сибири. Во все время царствования императрицы Анны Голицыны не могли оправиться.

* * *

Когда водворилась прежняя тишина, императрица короновалась в Москве, в соборной церкви, 28-го апреля. Венчал на царство архиепископ новгородский, в качестве митрополита Российской империи.

Бирон, несколько лет служивший камер-юнкером, в бытность императрицы герцогинею Курляндскою, был пожалован в графы, получил голубую ленту и должность обер-камергера, которая оставалась вакантною после ссылки князя Ивана Долгорукого. Так как этот самый Бирон играл значительную роль при петербургском дворе, то я намерен короче с ним познакомить.

Его дед по фамилии Бирен был первым конюхом герцога Иакова III Курляндского. Сопровождая всюду своего господина, Бирен успел заслужить его милость, так что герцог подарил ему в собственность небольшую мызу. У этого Бирена было два сына: один из них поступил в польскую службу и дослужился до генеральского чина, другой же, отец Бирона, о котором буду говорить, оставался на службе в Курляндии.

У него было три сына. Старший из них, Карл, начал службу свою в России, дослужился до офицерского чина и был взят в плен шведами в сражении с русскими. Нашед способ бежать из тюрьмы, он направился в Польшу, поступил там в службу и дослужился до чина подполковника. Потом он поступил в русскую службу, где в скором времени повысился до генерала-аншефа. Это был грубейший человек; он весь был искалечен вследствие драк и ссор, которые затевал в пьяном состоянии и по грубости поступков. В России его боялись и избегали, потому что брат его был всесильный любимец.

Второй сын, Эрнст-Иоганн, есть тот, который возвысился до звания герцога Курляндского и о котором буду говорить подробнее ниже.

Третий, Густав, был тоже генерал-аншефом в русской службе. Он начал служить в Польше, но когда императрица Анна вступила на престол, она вызвала его в Россию и пожаловала его майором вновь образованного полка гвардии. Как брат любимца, он быстро повышался. Это был весьма честный человек, но без образования и недальнего ума.

Возвращаюсь ко второму брату. Он провел несколько лет в кенигсбергском высшем училище, отсюда он бежал, чтоб не попасть под арест, которому подвергался за некоторые некрасивые дела. Возвратясь в Курляндию, он убедился, что не может существовать без службы, поэтому в 1714 г. отправился в Петербург. Здесь он домогался должности камер-юнкера при дворе кронпринцессы, супруги царевича. Однако такое домогательство со стороны человека, столь низкого происхождения, показалось слишком дерзким; ему отвечали презрительным отказом и посоветовали даже скорее убираться из Петербурга.

По возвращении в Митаву, он познакомился с г. Бестужевым (отцом великого канцлера), обер-гофмейстером двора герцогини Курляндской; он попал к нему в милость и пожалован камер-юнкером при этом дворе. Едва он встал таким образом на ноги, как начал подкапываться под своего благодетеля; он настолько в этом успел, что герцогиня не ограничилась удалением Бестужева от двора, но еще всячески преследовала его и после, отправив Корфа нарочно в Москву жаловаться на него. А Бирен своею красивою наружностью в скором времени так вошел в милость у герцогини, полюбившей его общество, что она сделала его своим наперсником.

Выше было упомянуто, что в числе условий, которые депутаты должны были предложить новой императрице, было и то, чтобы она оставила своего любимца в Митаве. Хотя она и дала на это свое согласие, однако Бирену приказано было следовать за нею не в дальнем расстоянии, а как скоро императрица объявила себя самодержавною, Бирен был пожалован в камергеры, затем, в день коронования, возведен в высшие должности, как упомянуто ранее.

Когда герцог Фердинанд Курляндский умер, Бирен происками своими добился избрания в герцоги. В то время, когда он стал подвигаться на поприще счастия, Бирен присвоил себе имя и герб французских герцогов Бирон.

Вот какой человек, в продолжение всей жизни императрицы Анны, и даже несколько недель после ее кончины, царствовал над обширною империею России и царствовал как совершенный деспот. Своими сведениями и воспитанием, какие у него были, он был обязан самому себе. У него не было того ума, которым нравятся в обществе и в беседе, но он обладал некоторого рода гениальностью, или здравым смыслом, хотя многие отрицали в нем и это качество.

К нему можно было применить поговорку, что дела создают человека. До приезда своего в Россию он едва ли знал даже название политики, а после нескольких лет пребывания в ней знал вполне основательно все, что касается до этого государства. В первые два года Бирон как будто ни во что не хотел вмешиваться, но потом ему