Пираты - Альберто Васкес-Фигероа

–А твоя мать не сопровождает тебя?

–Раньше сопровождала, но после того как одна старуха оскорбила её и плюнула, больше не ездит.

–Мне начинает казаться, что она слишком дорого платит за то, что сделала, – тихо заметил Мигель Эредиа.

Его дочь мягко покачала головой и сказала:

–Для неё это не слишком дорого. Для мамы возможность вставать поздно, есть всё, что ей хочется, шить дорогие платья и держать много слуг стоит любых затрат.

–Раньше она была другой.

–Может, всегда была такой, но никто не дал ей возможности это показать. Больше всего ей нравится командовать и чтобы её сразу же слушались.

–Ты её ненавидишь?

Селесте обернулась к брату, который задал вопрос, и с легкой улыбкой покачала головой.

–Когда-то я её ненавидела за причинённую боль и за то, что меня отвращало видеть, как она ведёт себя, словно собака, чтобы удерживать Эрнандо рядом. Но это прошло. Теперь я просто её жалею, потому что она осознала, что её мир рушится, и знает, что я – её последняя надежда. – Она покачала головой, словно ей было трудно признать правду. – Я, которая все эти годы была её ночным кошмаром, напоминанием о её поступках, теперь её единственная опора. Вот такие дела!

–Давайте прекратим говорить о ней, – сказал отец, давая понять, что тема закрыта. – Это ни к чему не приведёт и только будет терзать нас воспоминаниями, которые стоит забыть навсегда. – Он протянул руки и взял их ладони. – Теперь мы вместе и останемся вместе, с жемчугом или без него.

–С жемчугом! – поправила его дочь. – Или я его заберу, или съем, но оставить его не оставлю.

–Хорошо, с жемчугом…

– Отлично! – произнес Себастьян. – В таком случае лучше всего, чтобы ты пока оставалась здесь, чтобы никто не смог узнать тебя в Ла-Асунсьоне. – Он повернулся к своей сестре: – В субботу вечером корабль должен забрать меня на пляже Мансаньо, так что это будет идеальный день, чтобы ты решила пойти на мессу.

– Это будет лучшая месса в моей жизни! – рассмеялась она. – Боже! – воскликнула она. – Годы вынашивала месть, но никогда не могла представить, что она окажется такой идеальной. Какая у него будет физиономия, когда он поймет, что невинный голубок, которого он хотел ощипать, улетел, оставив его самого без перьев! А что он скажет, когда губернатор вызовет его обратно в Куману, чтобы спросить за жемчуг!

– Ты уверена, что его посадят?

– На всю жизнь! И чудом будет, если его не повесят. Компания очень строга, когда речь идет о ее интересах. Делегат может красть сколько угодно, но не может позволить, чтобы обокрали его. – Она снова взяла лицо брата в свои руки, чтобы снова чмокнуть его. – Я тебя обожаю! – воскликнула она.

Через час она заметила, что должна вернуться, пока мать не начала задавать неудобные вопросы, а вскоре Себастьян попрощался с отцом и неспешно отправился обратно в город.

Идя по пыльной дороге, по которой вчера он прошел с совсем другим настроением, он не мог перестать испытывать радость от того, как круто изменилась его жизнь за такое короткое время. Ведь когда он направлялся к особняку, его терзала тревога перед встречей с матерью. Но еще больше его пугала мысль о том, какой могла стать та девочка, которую он в последний раз видел, когда она с трудом карабкалась в карету.

Годы разлуки, роскошь и чужое влияние могли сделать из Селесты надменную девушку, которая не захочет больше знать ни о безумном отце, ни о брате, за чью голову назначена награда. Но вот странное дело: по какой-то необъяснимой причине она все так же оставалась нежной, сумасбродной и привязчивой девчонкой, которая не отходила от него ни на шаг, как будто время прошло мимо нее, не оставив следа.

Ее жизнерадостная, спонтанная и в какой-то степени безрассудная натура, казалось, сотворила удивительное чудо и с их отцом. Казалось, что одно лишь возвращение дочери компенсировало несчастному Мигелю Эредии все его страдания, разгоняя, как благодатный северный ветер, черных призраков, которые почти свели его в бездну мрака и безумия.

Размышляя об этом, Себастьян внезапно вспомнил старую песню, которую пели «жуанетеры», взбираясь на самые высокие снасти корабля. Она рассказывала о дне, когда мужчины, потерявшиеся в море, вернутся в порт и обнаружат, что за годы их отсутствия ничего не изменилось. Ему показалось, что автор этой грустной баллады был в чем-то провидцем, предсказавшим, как два человека, потерявшиеся в бурном океане воспоминаний, внезапно найдут безопасный причал, где горести прошлого превращаются, словно по волшебству, в сладкую реальность.

Возможно, именно поэтому, когда вскоре он проходил мимо двери небольшой часовни на окраине города, молодой капитан Жакаре Джек впервые в жизни почувствовал непреодолимую потребность поблагодарить Бога за что-то. Не раздумывая, он вошел в уединенную и тихую капеллу.

Первое, что привлекло его внимание, когда он сел на грубую скамью, – это огромный и изъеденный молью образ Девы Марии с Младенцем на руках, который сразу напомнил ему мать, кормившую грудью Селесту. Эта тревожная картина заставила его задуматься: как существо, которое он всегда считал эфирным и ангельским, могло превратиться в женщину, способную развратить собственную дочь, лишь бы продолжать вставать к полудню и держать восемь слуг.

За час, проведенный на жёсткой скамье в крошечной часовне на окраине Ла-Асунсьон, уроженец Маргариты успел углубиться в свои мысли и чувства больше, чем за всю свою жизнь. Несомненно, это было связано с радостью от встречи с сестрой, настолько сильной, что он даже не мог ненавидеть свою мать.

Наконец он пристально посмотрел на образ Девы Марии и прошептал, словно это была сама Эмилиана Матаморос и она могла его услышать:

– Уйди из моей головы. Уйди и не возвращайся, чтобы я не вспоминал тебя ни с хорошей, ни с плохой стороны. Я не хочу думать о матери, которую любил, о ненавистной женщине, которую презирал, или о жалкой старухе, в которую ты превращаешься. – Он взглянул на образ почти вызывающе. – Я не хочу знать, что ты бродишь по портам, пытаясь продать остатки своей красоты, вспоминая, что у тебя были муж и двое детей, которые тебя обожали. Прошу, – повторил он, – уйди из моей головы раз и навсегда.

– Могу я чем-то помочь, сын мой?

Он поднял глаза на худого старика, который возник за его спиной словно из ниоткуда, и