Баллантайн - Уилбур Смит

Клинтон кивнул, задрал подбородок и начал петь:

– Ближе, Господь, к Тебе, ближе к Тебе…

Голос звучал удивительно чисто и звонко, Вильсон тоже запел, прижимая к животу окровавленный комок ваты.

– …ночь темна, отдых на камне лишь найдет глава…

Голос слепого мальчика надломился и задрожал. Диллон, несмотря на простреленные лодыжку и локоть, лежал на спине, положив ружье на согнутые колени, готовый стрелять в наступающего врага. Пел он немелодично и невыразительно, но подмигнул Клинтону и усмехнулся:

– …во славу Ты введешь меня…

Восемь человек – вот и все, кто остался, причем каждый многократно ранен. Они пели среди дикого леса – звенящими слабыми голосами, почти неслышными в гремящем хоре боевого напева импи Иньяти.

Загремел гром – две тысячи ассегаев застучали по черно-белым щитам, – и накатился на маленький кружок.

Аллан Вильсон с трудом встал на ноги, чтобы встретить нападающих. Из-за раны в животе он не мог стоять прямо, одна рука безвольно болталась вдоль тела. На фоне ревущего напева и грохота копий выстрелы из револьвера казались безобидными, как детская хлопушка.

Диллон, продолжая петь, выхватил из рук слепого парнишки заряженное ружье и выстрелил, затем взял следующее. Слепой вложил патрон в казенник, вручил винтовку Диллону и потянулся за очередным патроном. Осознав, что патронташ пуст, он судорожно ощупал его пальцами.

– Кончились! Патроны кончились!

Диллон поднялся, опираясь на здоровую ногу, и захромал вперед, держа бесполезную винтовку за дуло. Прикладом он замахнулся на волну щитов и плюмажей, которая накатила на него, но в ударе не было силы – высокий овальный щит без труда отклонил его, и между лопатками Диллона выросло длинное широкое лезвие, пройдя от грудины до позвоночника – серебристая сталь порозовела.

– Я не хочу умирать! – крикнул слепой парнишка. – Господин пастор, обнимите меня, пожалуйста!

Клинтон обхватил его за плечи и сжал изо всех сил.

– Все хорошо, мальчик мой, – сказал он. – Все будет хорошо!

Трупы раздели догола. Никогда не видевшая солнца кожа казалась молочно-белой и странно нежной, будто гладкие лепестки каллы. На этой белизне жутко выделялись раны цвета раздавленных ягод тутовника.

Вокруг места побоища собралась огромная толпа воинов – некоторые уже натянули на себя снятую с трупов одежду. Все еще тяжело дышали после заключительной безумной атаки и последующей резни.

Из плотных рядов вышел старый, поседевший ветеран, держа копье за древко снизу, точно мясницкий нож, и склонился над обнаженным телом Клинтона Кодрингтона. Пришло время выпустить души белых на свободу, позволить им покинуть тела и улететь, чтобы они не тревожили живых, – настал миг ритуального потрошения. Старый воин приставил кончик ассегая к животу Клинтона, прямо над жалким комочком съежившихся гениталий, и приготовился распороть кожу до самых ребер.

– Стой! – послышался звонкий голос.

Воин отступил назад и почтительно отсалютовал Гандангу, перед которым расступались ряды воинов.

Индуна остановился в центре жуткого побоища и посмотрел на обнаженные тела врагов. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах стояла ужасная скорбь, будто он оплакивал всю землю.

– Пусть лежат, – тихо сказал он. – Это были настоящие мужчины, рожденные от настоящих мужчин.

Повернувшись, Ганданг ушел туда, откуда появился. Его воины построились и затрусили вслед за ним на север.

Лобенгула достиг границ своих владений. Перед ним земля разверзалась, и крутой склон уходил вниз, в долину реки Замбези – в безлюдный ад каменистых ущелий и непроходимых зарослей, диких зверей и невыносимого зноя.

Вдали виднелась темная извилистая полоска прибрежных кустов вдоль русла отца всех рек. На западе в небе высилось серебристое облако водяной пыли, отмечая место, где река Замбези с грохотом падала с отвесной скалы высотой в триста футов, вливаясь в узкое ущелье ошеломляющим, буйным потоком.

Лобенгула сидел на козлах переднего фургона, обводя беспокойным взглядом эту дикую красоту. Фургон везли двести воинов. Все быки передохли: на слишком каменистой почве они один за другим выбивались из сил и умирали прямо на ходу. В местах обитания мухи цеце жуткие крохотные твари изводили людей в растянувшемся караване и роились над выжившими быками – за несколько недель все животные подохли от укусов мух. Люди, более устойчивые к заразе, заняли их место в упряжке и потащили своего короля дальше, в безнадежном, бесцельном бегстве.

Теперь даже людей устрашила открывшаяся перед ними местность. Переводя дух, они оглянулись на своего короля.

– Заночуем здесь, – сказал Лобенгула.

Выбившаяся из сил, изголодавшаяся толпа, которая следовала за фургонами, мгновенно рассыпалась, разбивая лагерь. Девушки носили воду в глиняных кувшинах; мужчины принялись строить навесы и рубить хворост для костров; женщины выскребали почти пустые мешки с зерном и доставали последние куски сушеного мяса – мухи цеце погубили не только тягловых быков, но и убойный скот, а дичи было мало, и она не давалась в руки.

Ганданг подошел к переднему фургону и отсалютовал единокровному брату.

– Твоя постель скоро будет готова, о великий король.

Лобенгула не обратил внимания на его слова, мечтательно глядя на крутой каменистый холм, возвышавшийся над лагерем. Раздутые стволы громадных баобабов раздвинули черные валуны. Маленькие изогнутые ветки с гладкими шелковистыми плодами тянулись к безразличному небу, точно руки калеки. В скале на вершине холма виднелась темная расщелина.

– Брат мой, не пещера ли это? – тихонько спросил Лобенгула. – Я хочу подняться туда.

Двадцать человек несли Лобенгулу на носилках, сделанных из шестов и шкур. Огромное распухшее тело страдало от подагры и артрита, король морщился от каждого толчка, но не сводил глаз с вершины холма.

Возле скалы Ганданг сделал носильщикам знак остановиться, и они осторожно опустили носилки на каменистый склон. Ганданг закинул щит на плечо и высвободил ассегай из ременной петли.

Пещера оказалась узкой, но глубокой. В ноздри ударил резкий запах хищника. Небольшой уступ перед входом усеивали остатки шкурок и раздробленные кости мелких животных: даманов, газелей, бабуинов и антилоп-прыгунов.

Присев у входа, Ганданг заглянул в мрачную глубину – оттуда раздалось свирепое рычание леопарда, в сумраке мелькнула тень, блеснули злобные желтые глаза.

Ганданг медленно ступил