Богун - Яцек Комуда

— Стало быть, вы выиграли жизнь, сударь кавалер. Я рад. Я не сомневался в невиновности вашей милости. Вы пошли на повышение. Вчера были лишь вольным рейтаром, а сегодня ведете в поле полки… Странная, право, я бы сказал — дьявольская перемена судьбы.

— Фортуна, пан староста, — колесо. Азарт, пан полковник. Я вытянул счастливую карту из колоды.

— Смерть?

— Вы правы, ваша милость. Смерть. Тогда, на рынке в Пшемысле, умер прежний кавалер Бертран, а родился пан оберстлейтенант де Дантез. Избранник судьбы и фортуны.

— Фортуна — дама капризная, — буркнул Собеский, — однако я рад, что она к вашей милости благосклонна. За здоровье!

Они встали и чокнулись кубками. Выпили.

— Я знаю, что ваша милость посещали страну моих предков, — сказал Дантез. — Не жаль было бросать вояжи по Нидерландам и Франции, чтобы вернуться сюда и гоняться по степям за взбунтовавшимся хлопством?

— Я из сенаторского рода, а это обязывает, — сказал Собеский. — Предки мои Речь Посполитую защищали, а не сукно да замшу кроили. Когда вспыхнул бунт, я вместе с братом вернулся из-за границы, чтобы защищать отчизну.

— Sacrebleu! Кавалерская в вашей милости удаль. А где же Ян, брат вашей милости?

— Он был ранен на поединке за честь дамы, — буркнул Собеский, не добавив, что его брат повздорил с иноземным офицером из-за какой-то шлюхи в Замостье.

— А жаль, ибо нам нужны люди, которые верность булаве ставят выше личной корысти.

— Не понимаю.

— Не все благосклонны к его милости Калиновскому, — тихо сказал Дантез. — Есть несколько ротмистров и наместников, что кудахчут, словно куры на ярмарке. Посему у меня вопрос: если дойдет до какого-нибудь… волнения, встанете ли вы, ваша милость, на нашу сторону?

— Можете быть уверены в моей верности, кавалер. Неужто войску грозит конфедерация?

— У вас, поляков, никакого уважения к власти нет! У вас каждый товарищ или челядинец смеет собственное мнение иметь, круги созывать и конфедерации учреждать, так что всего можно ожидать. У нас во Франции…

— Войско Речи Посполитой, — буркнул Собеский, — это не банда наемников, которым достаточно заткнуть глотку талерами, и они будут служить хоть самому дьяволу. Это не платные разбойники, не итальянские кондотьеры или немецкие ландскнехты, которые грабят, жгут и убивают наравне и своих, и врагов. Тяжел польский солдат для хлопов и мещан, однако часто без жалованья и провианта отчизну защищает. Я ведь видел, что осталось от немецких земель после войн Унии с Католической лигой, и говорю вам, что каждый из солдат немецких, шведских или испанских превзошел польского в грабеже, но ни один не сравнился с ним в доблести!

Дантез поднял кубок, чтобы слуга подлил ему венгерского.

— Давно я в Речи Посполитой, — сказал он примирительно, — однако до сих пор одного понять не могу. Каким чудом ваша конница одерживает победы и в одиночку несет всю тяжесть битвы, в то время как в Империи и во Франции силой армии является пехота?

— Потому что рыцарь польский из-под хоругви казацкой или гусарской не за заслуги или чины Речь Посполитую защищает, а ради сохранения своей вольности.

— Ах да, я и забыл. Aurea Libertas. Выходит, вы последние рыцари в Европе.

— Почему последние?

— Рыцарство давно кончилось, пан староста. Оно сгинуло под Креси, под Азенкуром, под Павией и Бэннокберном, выбитое чернью и наемниками. Быть может, и ваш конец приближается? Что станется, если гусар украинское хлопство дубинами да кистенями изрубит?

— Мы погибнем. И придет конец нашей Речи Посполитой. Тогда вы, верно, обрадуетесь, ваша милость, а вместе с вами и вся Европа. Вздохнете с облегчением, что нет больше нас — смутьянов и пьяниц; что исчезнет с карты мира творение Люблинской унии.

— Я тоже некогда был вам близок, — сказал Дантез. — И называл себя человеком чести.

— И что же случилось? Вы больше не таков, сударь кавалер?

— Я умер, пан староста, — печально прошептал Дантез. — Там, под виселицей на рынке в Пшемысле. А потом некие люди забрали мою гордость; сняли с меня это невыносимое бремя.

— Не может быть, — улыбнулся Собеский. — Честь нельзя ни у кого отнять. Нельзя продать ее на ярмарке за горсть сребреников. Честь и шляхетскую удаль, ваша милость, можно отнять у себя лишь самому.

— Вы говорите как мой отец, пан полковник. Но я дам вам добрый совет. Держитесь поближе к его милости гетману Калиновскому, даже если его приказы покажутся вам дьявольскими.

— Не понимаю.

— В свое время поймешь, пан староста. Конница народового авторамента доставила гетманам и нашему светлейшему пану достаточно хлопот, чтобы Его Величество начал задумываться о ее роспуске.

— Что такое?! Весьма меня, ваша милость, удивляешь.

— Ибо ваша милость даже не предполагаешь, сколько еще вскоре изменится в Речи Посполитой. За здоровье вашей милости, пан полковник!

***

— Сударыня? Вы здесь? В лагере? Среди солдат?

Она ждала его посреди шатра, присев на великолепное ложе, покрытое мехами.

Евгения вскочила, прикрывая рот веером.

— Я в лагере, в гостях у дяди, — прошептала она, опустив свои большие серые глаза. — Я пришла, чтобы поблагодарить вашу милость за спасение. — Она согнулась в придворном, униженном поклоне.

Собеский подошел ближе, уперся руками в бока, а затем бросил на ложе свой рысий колпак и полковничью булаву, взял девушку за подбородок и посмотрел ей прямо в глаза.

— Кавалер де Дантез не был виновен в нападении. Вы обвинили невинного человека! И вдобавок человека, который, быть может, спас вашу честь и достоинство!

— Дантез был среди нападавших, — ответила она. — Когда он увидел твоих челядинцев на большой дороге, то в последний миг передумал и захотел притвориться спасителем. Он лгал, мой пан.

— Если бы он был виновен, он не выиграл бы свою жизнь в кости. А теперь он в милости у гетмана Калиновского.

— Об этом я и хотела с вашей милостью поговорить.

Собеский прошелся вокруг нее.

— Вы пришли поблагодарить за спасение или с какой-то другой целью, сударыня? Вы сильно рискуете, находясь в военном лагере.

— Я не боюсь рядом с вами, мой пан, — прошептала она.

Он не заметил, как она закинула ему руки на шею, потянула его на ложе, поцеловала в губы, обняла, а затем