Камни Господни - Михаил Строганов

Ростом и пригожством-красотой,

Всей поступкой, молодецкой чистотой…

К ним подходили старики, кланялись и взамен христосования задорно кричали: «Дай вам Бог жениха хорошего, не на корове, а на лошади!» В ответ девки кланялись и, не прекращая протяжных песен, кружили дальше, все сильнее упиваясь танцем.

Стоящие возле церковной ограды молодые парни посмотрели в сторону Карего, пошептались и дружно двинулись ему навстречу. Конопушчатый здоровяк, белесый и розовощекий, встал у Данилы на пути и, посматривая на дружков, надменно ухмыльнулся:

— Верно ли, дядя, про тебя говорят, что окромя волчьего лова, ты большой дока по девкам да чужим женкам? — детина враждебно рассмеялся, а вслед за ним захохотали и парни, стоявшие за его спиной. — Что, дядя, робеешь? Мы не волки, до смерти драть не будем!

— Не пужайся! — раздалось из толпы. — Не зашибем! Малость потузим, да посля в морду посцим!

Детина было уже ринулся на Карего, но наткнулся на подоспевшего казака.

— Что ж вы, бесовы дети, замыслили? — закричал Василько. — В этот день сатана в аду, лежит в геене огненной и не шелохнется. Неужто вы, люди крещеные, хуже диавола, раз готовы на брата своего руку поднять? Али самого Христа не боитеся?

Василько сшибся вплотную с детиною и сунул ему под армяк ножом, шепча на ухо:

— Сейчас брюхо-то распластну, да стану на руку кишки наматывать, а потом возьму, да потяну.

Губы детины посинели и затряслись, а на глазах навернулись слезы.

— Чуешь, как ужо лезвие щекочет? — Василько заглянул парню в глаза. — Кто представится во святой день, прямиком идет в раю. Так пущать кишки?

— Простите нас, люди добрые! — под недоумевающие взгляды дружков детина повалился Карему в ноги. — Бес попутал!

— Бог простит! — ответил Василько. — Ступайте, радуйтеся, Христос воскресе!

— Воистину воскресе! — ответили парни и медленно пошли прочь.

— Видишь, из-за тебя чуть жизни человека не лишил! И когда — на Святое Воскресение! — закричал Василька. — А кабы он не обделался, да попер? Пришлося бы ему и вправду кишки вынимать. Ты представляешь, что опосля бы в Орле сталось?

— Василько, — еле слышно прошептал Карий. — Ты мне поможешь на колокольню взобраться? Звонить хочу.

— Лихорадит что ль, али в беспамятство падаешь? — казак пощупал Данилин лоб.

— Поможешь или нет?

Они взобрались на церковную колокольню. С ее высоты маленький Орел-городок был словно на ладони: там продолжался нескончаемый девичий хоровод, чуть поодаль, на вкопанных столбах и навешанных веревках качались дети, и повсюду мелькали кафтаны да серые мужицкие армяки, вперемешку с разноцветными платками и шамшурами замужних баб.

— Василько! — крикнул Карий. — Читай тропарь!

Казак с удивлением посмотрел на Данилу и, перекрестясь, нараспев запел: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав».

Данила взялся за собранные веревки и, что было сил, ударил в колокола.

* * *

В избу Белухи, приткнувшуюся на окраине городка, Строганов пришел глубокой ночью. Скинул шапку, перекрестился на образа и, не раздеваясь, сел рядом с Карим на лавку.

— Ты, говорят, звонил.

— Звонил.

— Что ж ко мне не пришел? Похристосовались бы…

— На колокольне со всем миром похристосовался.

— Вон оно как, — покачал головой Строганов. — А я Игнашку в Сольвычегодск, к Семену, отправил. Наплел он и о тебе, и о Мавре Григорьевне. Зависть в нем взыграла, вот и решил ославить. Поначалу самого повесить хотел, а бабу постричь в монашки, потом отошел. Ради Пасхи помиловал.

Строганов замолчал, сквозь полумрак избы вглядываясь в лицо Карего. В какой-то момент ему показалось, что Данила закрыл глаза и улыбнулся.

— Я тут принес тебе, — Григорий Аникиевич выложил на стол небольшой кожаный мешочек. — Подлечись сколько нужно, коли потребуется что, говори, сыщем. С Москвы привезем, али у англичан купим. Очистится Кама, на струге пойдешь к Якову, в Чусовской городок.

Не дождавшись ответа Карего, Строганов поднялся и, не прощаясь, направился к выходу.

— Отпусти, Данила, казака на мою службу. Взамен любого бери!

— Здесь, Григорий Аникиевич, все на твоей службе, — из темноты ответил Карий. — Васильку и спрашивай.

Казак соскочил с полатей и в одном исподнем да босой подошел к Строганову.

— Ты, Аникиевич, на меня не серчай, только к твоему двору подхожу також, как бабе нагайка. Худо тебе сейчас, никому не веришь, за бродягу уцепиться готов.

Строганов обнял Васильку и, расцеловав, со слезами на глазах ушел в ночь.

Казак смотрел вслед одинокой фигуре, пока она не растаяла в ночной темени. Затем Василько вернулся в избу и сел на строгановское место рядом с Карим.

— Не бойся дверей, а бойся щелей, — развел руками казак.—А я, грешным делом, и взаправду поверил, что так затосковал по бабе атаман, что в бреду любую под себя подминать стал!

— Зря ты, Василько, от здешней службы отказался. Летом на Чусовой совсем худо бывает. Может статься, последнее для нас лето.

— Ничего, мы еще погуляем! Рано еще определяться в дворовые холопья, — глаза казака лихорадочно заблестели. — Воли я хочу, Данилушка, вольной воли! Такой, чтобы окромя Христа никому не кланяться, чтобы хаживать, где захочется, и делать, что по сердцу!

— Значит, и от меня уйдешь?

— Уйду, Данилушка, Богом клянусь, уйду! Смертью грозить станешь, все равно не остановишь!