Еретик - Бернард Корнуэлл

— Богом клянусь, они сторицей поплатятся за это своими жизнями, — пообещал граф.

— И я своей рукой убью их, — яростно подхватил Жослен.

— Господь свидетель, я бы и сам был рад развязать тебе руки, — промолвил граф, — да только что мы можем сделать, когда у них замок?

— Пушки! — воскликнул Жослен.

— Я уже послал за пушкой в Тулузу, — сердито буркнул граф.

Он кинул вилланам горстку мелких монет и поскакал мимо них. Потом немного постоял, разглядывая видневшиеся на вершине утеса развалины, но ближе не подъехал — время было уже позднее, а погода холодная.

Граф устал, натер седалище седлом, плечи его ныли от непривычной тяжести доспехов, поэтому он не стал взбираться по длинной, крутой тропе к разрушенной крепости, отдав предпочтение относительным удобствам цистерцианского аббатства Святого Севера.

Монахи в белых одеяниях брели домой после работы. Один тащил здоровенную вязанку растопки, другие несли мотыги и лопаты. Они только что закончили сбор последнего винограда, и двое братьев вели быка, впряженного в подводу с полными корзинами сочных темно-красных ягод. Монахи посторонились, пропустив графскую кавалькаду к простым, непритязательным монастырским постройкам. Гости явились нежданно, но монахи приняли и обустроили прибывших радушно и без лишней суеты. В конюшнях нашлись места для лошадей, ратникам выдали тюфяки, чтобы они могли устроиться на ночлег в давильнях, среди винных прессов. В гостевых кельях, предназначенных для графа, Жослена и отца Рубера, развели огонь.

— Отец аббат явится приветствовать благородного гостя после вечерни, — сказали графу, подавая ему хлеб, бобы, вино и копченую рыбу.

Вино у монахов было свое, из виноделен аббатства, и оказалось кислым на вкус.

Граф отпустил Жослена и отца Рубера в отведенные им комнаты, велел своему оруженосцу раздобыть постельные принадлежности и, оставшись один, сел у огня. Он размышлял о том, за что Бог наслал на него эту английскую напасть? Неужели это еще одно наказание за то, что он не позаботился о Граале? Ему это представлялось вполне вероятным, ибо он уже убедил себя в том, что избран Богом для особого служения и, совершив последнее великое деяние, будет за это вознагражден.

— Грааль! — шептал он в молитвенном экстазе. — Святой Грааль! Величайшая святыня, и я избран, чтобы ее отыскать!

Преклонив колени у открытого окна, в которое доносилось пение монахов из церкви, граф истово молился о том, чтобы его поиски оказались успешными. Он продолжал молиться еще долго после того, как пение закончилось, и когда в келью явился аббат Планшар, он застал графа еще на коленях.

— Я не помешаю? — кротко осведомился аббат.

— Нет-нет.

Морщась от боли в затекших коленях, граф поднялся на ноги. Доспехи он снял и встретил аббата в долгополом, отороченном мехом одеянии и в обычной своей вязаной шапочке.

— Право же, Планшар, мне неловко оттого, что я свалился тебе на голову. Вот так, без предупреждения. Понимаю, что я доставил вам много лишних хлопот.

— Лишние хлопоты мне доставляет один лишь дьявол, — возразил Планшар, — а я знаю, что ты послан не им.

— Хвала Всевышнему, нет, — отозвался граф, сел, но тут же встал снова.

Высокий титул давал ему право занять единственное в келье кресло, но аббат был так стар, что граф почел своим долгом уступить место ему. Аббат покачал головой и вместо этого присел на подоконник.

— Отец Рубер был у вечерни, — сказал он, — а после этого поговорил со мной.

Граф тревожно вздрогнул. Неужели Рубер успел выложить Планшару, зачем они приехали? Он хотел объяснить это сам.

— Он очень расстроен, — сообщил Планшар.

Цистерцианец говорил по-французски, как аристократ, на чистом, изысканном языке.

— Рубер всегда расстраивается, когда испытывает неловкость, — отозвался граф. — А тут еще долгий путь верхом, он не привык. Такой уж уродился неловкий. Сидит на лошади, как калека.

Граф умолк, уставился на аббата, выкатив глаза, а потом оглушительно чихнул.

— Господи, — пробормотал он. На глазах у него выступили слезы. Он утер рукавом нос, смахнул слезы и продолжил: — Рубер сидит в седле, как мешок, а от этого устаешь еще больше. Уж сколько я ему ни твердил, чтобы выпрямил спину, все без толку.

Граф снова чихнул.

— Надеюсь, что ты не подхватил лихорадку, — сказал аббат. — Что же до отца Рубера, то он, по-моему, расстроен не от усталости, а из-за нищенствующей.

— Ах да, конечно! Эта девка! — Граф пожал плечами. — Сдается мне, ему не терпелось увидеть, как она будет корчиться в огне. Для него это была бы лучшая награда, он ведь так трудился, не жалея себя. Ты знаешь, что он ее сам допрашивал?

— Кажется, с помощью каленого железа, — заметил Планшар и нахмурился. — Странно, что нищенствующую занесло так далеко на юг: эта ересь больше распространена на севере. Но я полагаю, он уверен в ее виновности.

— Полностью. Да эта несчастная сама во всем созналась.

— Под пытками я бы тоже сознался, — язвительно заметил аббат. — Ты знаешь, что она прибилась к английскому отряду?

— Слышал об этом, — ответил граф. — Скверное дело, Планшар! Скверное.

— Нашу обитель они все-таки пощадили. А ты, монсеньор, затем и прибыл? Чтобы защитить нас от еретички и от англичан?

— Как же иначе, — подтвердил граф и тотчас же повернул разговор к истинной причине своей поездки. — Однако это не единственная моя цель. Была и другая, Планшар, совсем другая.

Он ожидал, что Планшар начнет расспрашивать, какая именно, но аббат молчал, и почему-то граф почувствовал неловкость. Он подумал, не станет ли Планшар насмехаться над ним.

— А отец Рубер ничего тебе не сказал? — осторожно спросил граф.

— Он не говорил ни о чем, кроме еретички.

— А, — сказал граф.

Он не знал, как ловчее приступить к сути дела, и решил начать с ключевой фразы, чтобы посмотреть, поймет ли Планшар, о чем он собирался поведать.

— «Calix meus inebrians», — произнес граф и снова чихнул.

Планшар подождал, пока граф отдышится.

— Псалмы Давида. Я люблю именно этот, особенно его изумительное начало: «Господь — Пастырь мой: я ни в чем не буду нуждаться».[3]

— «Calix meus inebrians», — повторил граф, как бы не заметив слов аббата. — Это было высечено над воротами здешнего замка.

— Правда?

— Ты не слышал об этом?

— В нашей маленькой долине, монсеньор, столько всего наслышишься, что тут нужно внимательно следить, чтобы не перепутать страхи, мечты и надежды с действительностью.

— «Calix meus inebrians», — упрямо повторил граф, заподозрив, что аббат точно знает, о чем идет речь, но не хочет вступать в обсуждение.