Баллантайн - Уилбур Смит

— Пей! — велел Мунго. — Тебе нужно пить.

Она слабо отбивалась от прижатого к губам кувшина.

Потом болезнь вновь брала верх, унося Робин в миражи лихорадки и горячечного бреда. Так проходили дни и ночи. Мунго потерял счет времени. Иногда он внезапно просыпался — на часах за полночь, возле кровати спит на стуле Лиззи или Вики. Преодолевая усталость, Мунго вставал и заставлял Робин немного попить.

— Пей! — шептал он. — Пей или умрешь.

Однажды Мунго проснулся на рассвете и увидел стоящего рядом Роберта. Едва отец открыл глаза, мальчик метнулся прочь. Сент-Джон окликнул сына, и Робин яростно прошипела:

— Ты никогда его не получишь! Никогда!

В полдень, когда бледная Робин лежала, отдыхая между приступами лихорадки, Мунго порой удавалось поспать пару часов в дальнем конце веранды, пока не разбудят Джуба или близнецы со словами: «Опять началось!»

Тогда он поспешно возвращался к постели больной, уговаривая ее не впадать в беспамятство и заставляя продолжать борьбу за жизнь.

Сидя у постели Робин, измотанный и осунувшийся Мунго иногда сам себе удивлялся. В его жизни были десятки женщин, причем гораздо красивее этой. Он прекрасно сознавал, что обладает странной способностью покорить любую женщину, но почему-то выбрал именно эту — ту, которая никогда не будет ему принадлежать. Ту, которая ненавидела его так Же яростно, как и любила; ту, которая зачала его сына в порыве безумной страсти, а теперь решительно не подпускала отца к ребенку. Робин потребовала, чтобы Мунго женился на ней, и в то же время категорически отказалась исполнять супружеские обязанности и вообще не терпела присутствия мужа — разве что когда была слишком слаба, чтобы отбиваться, и в тех редких случаях, когда похоть оказывалась сильнее отвращения и укоров совести.

Около месяца назад Мунго внезапно проснулся в своей глиняной хижине на окраине Булавайо и в свете свечи увидел стоящую у койки Робин — она примчалась к нему среди ночи, несмотря на расстояние.

— Господи, прости! — прошептала она и набросилась на Сент-Джона в порыве безумной страсти.

С первыми лучами солнца Робин оставила ошеломленного и измотанного Мунго, а когда он на следующий день поехал к ней в Ками, встретила его на веранде с дробовиком в руках. Мунго инстинктивно понял, что, если он вздумает подняться по ступенькам, Робин в самом деле спустит курок. В ее глазах горела дикая ненависть — не только к нему, но и к себе самой.

Робин без устали писала в газеты — как в британские, так и в кейптаунские, — протестуя против всех заявлений, которые делал Сент-Джон в качестве главного уполномоченного по делам туземцев в Матабелеленде. Она раскритиковала его политику принудительного труда, благодаря которой фермеры и владельцы шахт получали рабочие руки, отчаянно необходимые для развития и процветания новой страны. Робин осудила набор матабеле в туземную полицию, призванную обеспечить порядок в племени. Как-то она даже ворвалась на совет, который Мунго проводил с индунами, и на беглом исиндебеле принялась оскорблять вождей, называя их «старыми бабами» и «трусами»-за то, что они подчиняются генералу Сент-Джону и Британской южноафриканской компании. И часа не прошло, как она, устроив засаду в густом кустарнике у берега река, накинулась на возвращавшегося с совета Мунго. На попоне, расстеленной в чаще, обнаженные, точно дикие звери, они занимались любовью с такой яростью, что едва не убили друг друга, — Мунго был потрясен до глубины души.

— Ненавижу тебя! О Господи, как же я тебя ненавижу! — прошептала Робин со слезами на глазах, вскочила в седло и унеслась прочь, не обращая внимания на колючки, цепляющиеся за юбку.

Ее упреки вождям были открытым призывом к восстанию и кровавой революции, а в книге «Рядовой Хэккет в Матабелеленде» прямо называлось имя Сент-Джона, причем Робин злостно клеветала, приписывая генералу вымышленные слова и действия. Мистер Родс и другие директора БЮАК убеждали Мунго подать на Робин в суд.

«Сэр, вы хотите, чтобы я подал в суд на собственную жену? — Мунго скосил желтый глаз и грустно улыбнулся: — Я буду выглядеть полным идиотом!»

Никогда в жизни Сент-Джон не встречал более непримиримого и безжалостного противника, чем Робин, и все же мысль о том, что она может умереть, приводила его в отчаяние: каждый раз, когда ее силы иссякали, он падал духом — и возвращался к жизни вместе с ней. Так продолжалось день за днем, без отдыха и передышки.

Перепады настроения и усилия, потраченные на поддержку Робин, истощили собственные резервы Мунго. Едва держась на ногах, он позволял себе всего несколько часов сна — и вот однажды очнулся от забытья, разбуженный взволнованным голосом Элизабет.

— Генерал Сент-Джон, это конец! — В глазах девушки стояли слезы.

Мунго вздрогнул, словно от пощечины, и с трудом поднялся на ноги, чувствуя комок в горле.

— Не может быть!

И тут он заметил, что Элизабет улыбается сквозь слезы, протягивая эмалированный горшок.

В нос ударили резкий запах аммиака и характерная вонь лихорадки, но цвет жидкости изменился со смертельной черноты «Гиннесса» на золотистость светлого пива.

— Все кончено, — повторила Элизабет. — Моча очистилась. Опасность миновала. Слава Богу, маме ничего не грозит!

К обеду Робин набралась сил, а на следующее утро встала с постели, намереваясь лично выдворить Сент-Джона из Ками.

— Я не потерплю, чтобы мой сын еще один день находился под вашим тлетворным влиянием!

— Мадам…

Она не стала слушать протесты Мунго.

— До сих пор я не говорила мальчику о вас ни слова. Он не знает, что его отец когда-то командовал флотилией работорговых кораблей, заслужив самую дурную славу в Атлантике! Он не знает о тысячах обреченных, невинных детей Африки, которых вы перевезли