По следу Каина - Вячеслав Белоусов

Вам, конечно, не посчастливилось видеть нашу Аркадию? Примите, как говорится, мои глубокие… Моему поколению тоже, так сказать, досталось то, что осталось, но… Райский уголок для отдыха! И вообще… Дворец! Кижи, что называется, отдыхают. Я бывал и в других местах. У них тоже одним топором, без единого гвоздика. Но там грусть музейная. Глянешь – всё в прошлом. Живых-то, кроме туристов, не видать. Помню, подсунули нам двух ряженных под старинку, сидят с лучиной незажжённой у оконца в закопчённой избушке, будто сукно ткут. Изображают. И до того всё пришибленное, убогое: головы ниц, к земле пригнуты горем неведомым. Будто всё кануло, всё кончилось, будто там осталось всё в прошлом. И надежд никаких, без просвета. Тоска…

А у нас?! Аркадия светится вся, яичко золотое сказочное! Верхушки – маковки дворца сверкают, ввысь, как руки, словно и не деревянные, тянутся, к солнцу так и рвутся! И дети везде. Смех, беготня, веселье. У каруселей, на качелях, в хороводах. А женщины? Вы видели когда-нибудь красивей? Они как бабочки порхают! Мы с Валеркой глазами не успеваем водить. Он не забывает время от времени на ногу мне нажимать – наши-то рядом, и Очаровашка моя, и его серьёзная Таисия, они не только за детьми присматривают.

– Как? Сгоняем королевский гамбитик? – пристаёт он.

– А ты подготовился? – отвечаю. – Учёл прошлые ошибки? Пиво обещанное заказал?

– А то…

Сгорела она, наша Аркадия, несколько десятков лет назад. И Очаровашки моей нет на белом свете. А я вот на фотографии гляжу. В тот самый день снимки делал. «Зенит» прихватил с собой, знаменитую ценность следователя, хотя Павел Фёдорович Черноборов, наш криминалист, вручая его под ведомость, наказывал беречь пуще зеницы ока и по пустякам плёнку не транжирить. Если бы он видел, как использовалась его драгоценная техника в тот раз!

Вот она, прекрасная Аркадия! Очаровашка одни её маковки златоглавые нащёлкала среди листвы деревьев, а здесь, на фоне дворца, мы втроём, вся наша тогдашняя весёлая семья. Всполошил Очаровашке волосы нахальный ветер и с платьем зашалил, ещё в те времена умыкнуть её собирался… У наших ног до колен едва достаёт Родька, наше счастье. Ему трёх лет не было… А здесь мы с Валеркой за шахматной доской, позируем Таисии в павильоне, серьёзные!..

– Ты ходить-то будешь? – это уже вживую толкнул он меня коленом. – Силён жлоба давить.

– У нас такая профессия, мой друг, сначала головой работать. Не как некоторые.

– Значит, удалось от Федонина улизнуть?

– И не собирался. Само собой обернулось, – начал я рассказывать, двинув пешку вперёд; что королевский, что ферзевый гамбит он играл отменно, поэтому я уповал сегодня на сицилианскую защиту.

А события в истории, которая нам со старшим следователем сразу не понравилась, действительно развивалась не благостно. Во-первых, как я предполагал, в архив КГБ попасть не удалось. Мало того, согласовывая вопрос, я убил массу времени на телефонные переговоры с большим количеством важных чинов комитета, истрепал кучу нервов, о чём в конце концов известил Павла Никифоровича. Тот с зубной болью на лице сверкнул глазищами из-под лохматых бровей:

– Значит, не желают делиться тайнами?

– Говорят, что особая информация. Режим секретности повышенный. Не по нашим зубам, – я не стал будить зверя, не заикнулся, что на его письмо не пожелали даже прислать ответ.

– Ну, они у меня попляшут, – напыжился Федонин и закосолапил прямиком к Игорушкину.

Однако оказалось, что и звонка прокурора области было недостаточно, в конторе вежливо попросили официальный запрос за его подписью. Федонин был отослан Петровичем готовить новый текст, но когда наутро заявился, шеф отсутствовал, в приёмной сообщили, что он улетел в столицу на совещание и возвратится не раньше следующей недели.

Известие о второй осечке доставил мне оперативник из «уголовки» капитан Донсков, которого я занарядил просьбой со списком, выданным мне Федониным. Из восьми человек он смог пригласить на субботу лишь одного. Кто уехал, кто болел, кто вообще не проживал по указанному в записке адресу.

– Один Семиножкин получается? – оторвал голову от бумаг на столе старший следователь, когда в пятницу уже ближе к вечеру я доложил ему результаты поисков.

– На два часа приглашён повесткой, – кивнул я уныло.

– Почему среди дня? На утро нельзя было обязать? – поморщился Федонин, и я уловил такую же тоску в его глазах.

– Плохо себя чувствует. Вообще и он отказывался, в постели с температурой.

– Вот как…

– Это нас ничего не берёт.

– Сплюнь.

Я бы сплюнул не без удовольствия; как представлю испорченную субботу, так не по себе становилось, а ещё Очаровашка не знала, не ведала.

– Пиво там вкусное, – поджал губы старый лис. – Такого «жигулёвского» я нигде не пробовал.

– Везде сладко в выходные дни, – отвернулся я и в муках зашагал к двери.

– Не скажи. Если с воблёшкой весенней… – он вкусно облизнулся. – Ты вот что, Палыч, бери с собой Очаровашку и дуйте с киндером своим в Аркадию.

– Павел Никифорович! – развернулся я на сто восемьдесят градусов.

– Беги, беги. Справлюсь и один с тем болезным.

Так всё и обошлось бы в тот день, но не тут-то было. Затемно возвратились мы домой, сынишка спал у меня на руках, его в трамвае всегда укачивает. Очаровашка бросилась стелить ему кроватку, тут и затрясся наш телефон в сумасшедшем трезвоне. Она его попробовала впопыхах утихомирить подушкой, да куда там!

– Возьми, – моргнул я.

– Тебя, – схватила она трубку и побледнела.

– Кто? – я не ожидал ничего хорошего от ночных звонков.

– Федонин, – она поднесла трубку к моему уху.

– Загулял, парень? – услышал я хриплый голос с характерным покашливанием, это значило, что старший следователь опять внезапно закурил.

– Спасибо. Ублажили вы нас весёлым деньком.

– Который раз звоню.

– Что случилось, Павел Никифорович?

– Труп у нас.

– Что? Какой труп?

– Этого… Семиножкина-то я так и не дождался. Послал за ним дежурного из райотдела милиции, а тот рапортует – к холодному телу поспел. Уже увозить в морг собирались. Я запретил.

– Что же случилось?

– Вот и я гадаю.

– Странная история.

– Не говори. Скандалом пахнет.

– Да мы-то при чём? Он, кажется, болел.