Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

президента оксфордского Дискуссионного общества. Именно там судьба впервые свела его с Эдуардом, который, будучи еще принцем Уэльским, пришел послушать дебаты и увидел Монктона во всем блеске его таланта в тот, в остальном довольно заурядный, вечер. Как писал лорд Биркенхед, его первый биограф, «Уолтер приложил все усилия, чтобы произвести неизгладимое впечатление на новоявленного члена королевской фамилии, блистая красноречием в полупустом зале с мастерством, которое он обычно приберегал для особо торжественных моментов»[463]. Возможно, его действия были продиктованы дипломатическим расчетом, но они не остались незамеченными.

В дальнейшем его ждала блистательная карьера, отмеченная доблестной службой в окопах Первой мировой, несмотря на почти полную слепоту на один глаз, после чего он избрал стезю барристера. Как и в стенах Дискуссионного общества, его природный дар красноречия и умение убеждать открыли ему путь к вершинам юридической профессии, и в 1932 году судьба вновь свела его с Эдуардом, когда он был назначен генеральным атторнеем герцогства Корнуолл. Как писал Биркенхед, «то, что началось как мимолетное знакомство с принцем в Оксфорде, расцвело в теплую дружбу»[464].

Дружба их не ослабела и после того, как в 1935 году Монктон отбыл в Индию, чтобы служить советником при низаме Хайдарабада, куда он периодически возвращался на протяжении последующего десятилетия. Их близость была столь очевидна, что уже в феврале 1936 года Лайонел Хэлси доверительно сообщил Монктону, что Эдуард сказал Эрнесту Симпсону о любви к его супруге и намерении жениться на ней. Монктон отмахнулся от этого слуха, не в последнюю очередь из-за «опасений шантажа грандиозного размаха»[465]. Тем не менее с течением времени он не мог не замечать все более тесной и крепнущей связи между Эдуардом и Уоллис, но его бдительность усыпляли заверения Уоллис о «нелепости самой мысли о браке с Королем»[466]. Возможно, в тот момент она даже не лукавила. Тем не менее к исходу июня Монктон уже не мог скрыть своего беспокойства по поводу столь тесного общения неженатого монарха и замужней дамы. В поисках доверенного лица, которому можно было бы излить свои тревоги, он, в конце концов, обратился к другу Эдуарда, некогда многообещающему политику, ныне переживавшему, по его выражению, «дикие годы». Этим поверенным стал Уинстон Черчилль.

После беседы, состоявшейся в начале июля в вестминстерской квартире Черчилля в Морпет-Мэншнс, Монктон описывал Черчилля как «необычайно участливого и готового помочь». Бесспорно, его рассказ о тогдашнем рядовом члене парламента являет образ человека, исполненного магнетической харизмы и непоколебимой уверенности, мастера афористичных изречений – «Жизнь нас дразнит… Радость – тень печали, печаль – тень радости», – и чье благоговейное отношение к королю было столь велико, что он отказывался от трапезы в обществе тех, кто осмеливался его критиковать. Черчилль разделял обеспокоенность Монктона характером связи Эдуарда и Уоллис и даже в большей мере – возможным бракоразводным процессом, видя в сохранении ее брака с Эрнестом «гарантию безопасности». Хотя собственный брак Черчилля с Клементиной славился своей крепостью и моногамией, он понимал притягательность внебрачных связей, однако предостерегал от опрометчивых шагов, предлагая компромисс: «Миссис Симпсон не пристало появляться в Балморале в качестве гостьи, хотя, разумеется, если бы Король пожелал видеть ее там, она могла бы остановиться у кого-нибудь поблизости»[467]. Увы, этот мудрый совет не был услышан.

Когда Черчилль вновь увиделся с Эдуардом 9 июля, он поведал королю суть своего разговора с Монктоном, что, как отметил Черчилль, «удивило, но ничуть не огорчило» монарха. Призвав к себе советника, король вновь с прежней твердостью заявил, что «не видит причин, по которым миссис Симпсон должна и далее нести бремя несчастливого брака лишь по той причине, что она – его друг». В ответ на робкое предложение Монктона проявить бо́льшую сдержанность в общении с Уоллис Эдуард возразил с упреком: «Вы должны знать меня лучше; я не стыжусь своей дружбы и не намерен ни прятать ее, ни прибегать к обману»[468]. Неудивительно, что Монктон писал об Эдуарде: «Он знал, что считает истинным, и не терпел ни обиняков, ни ханжества, кои видел в общепринятой морали»[469]. Человек, сам состоявший в продолжительной внебрачной связи после развода в 1933 году, он разделял это презрение к «обинякам и ханжеству», что делало его идеальным союзником для короля в грядущей схватке.

В начале августа Монктон вновь отбыл в Индию, намереваясь вернуться лишь к концу года, но телеграмма от Эдуарда, настигшая его в сентябре, вмиг изменила его планы, призвав его обратно раньше, чем он ожидал. В начале октября он прибыл в Лондон, полный решимости служить своему монарху и другу. И, как и следовало предвидеть, его опыт вскоре оказался востребованным: его срочно вызвали в Виндзорский замок, едва получив тревожное письмо от Хардинга, и просили совета. Эдуард дал понять, что глубоко возмущен критикой своего подчиненного, высказанной «широко и в самых резких выражениях», и «рассматривает письмо как форсирование событий, вынуждающее его либо уволить майора Хардинга, либо предпринять иные действия, чтобы довести дело до развязки»[470].

Мнение Монктона о личном секретаре короля отличалось большей тонкостью, нежели прямолинейные оценки как Эдуарда, так и Хелен Хардинг. Он писал, что Хардинг «склонен к излишне пессимистичной и критической интерпретации поведения Короля» и что «он высказывал свое мнение с излишней настойчивостью и прямотой, едва ли надеясь сохранить доверие монарха в разгар надвигающегося кризиса». Тем не менее Монктон предостерег Эдуарда от поспешного увольнения секретаря, «ведь этот шаг неминуемо был бы истолкован грубое вмешательство миссис Симпсон»[471]. Король внял его совету и вместо этого заявил о своем безотлагательном намерении вызвать Болдуина и донести до него свое твердое решение вступить в брак с Уоллис. Хардинг, в свою очередь, утверждал, будто Монктон советовал королю как можно скорее покончить с делом отречения и покинуть пределы страны, что, впрочем, представляется скорее выдачей желаемого за действительное со стороны личного секретаря. Как бы то ни было, вопрос, кто на чьей стороне, оставался открытым и должен был оставаться таковым до конца правления Эдуарда.

По пути в Букингемский дворец 16 ноября, в половине седьмого вечера, премьер-министр, возможно, вспомнил иную встречу с Эдуардом, более душевную, что произошла четыре года назад. Тогда, возвращаясь из Фолкстоуна в Лондон после посещения тяжко больного Георга V, они ехали вместе, и разговор их был полон тепла и взаимной симпатии. В завершение той встречи Болдуин, памятуя, что принц вскоре потеряет отца, был глубоко тронут, когда Эдуард, приняв почти сыновний тон, произнес: «Теперь вы ведь понимаете, что всегда можете поговорить со мной обо всем?»[472].

В тот промозглый вечер, когда Болдуина провели в Букингемский дворец к Эдуарду, и следа не осталось от былой сердечности. Позже премьер-министр признавался супруге, что король был «любезен, но с искрой безумия»