Попович - Сергей Александрович Шаргунов

– Иногда приходится надевать, – ответил отец Андрей серьёзно.

– В любви признаются?

– Всякое бывало.

Отец Авель протяжно вздохнул:

– Мне в нашем монастыре одна паломница грозилась с собой покончить. Не приведи, Боже.

– И такое, увы, было.

– Было? – отец Авель, повернувшись к нему, смотрел с прищуром.

Отец Андрей выдержал взгляд:

– Я это уже исповедовал.

Сквозь душную тишину стало слышно, как капля пота, сорвавшись у монаха с лица, клюнула аналой.

– И как ты с этим живёшь?

– Трудно…

– Трудно… – отец Авель, казалось, передразнил. – А мне как! Иногда себя хочу убить. Иногда… – он с присвистом втянул воздух, – другого…

– Господи, милосердый, помилуй нас, – прошелестел отец Андрей.

Он ощущал лёгкое недоумение и всё ждал от гостя какого-то греха, заставившего срочно приехать с покаянием. Помыслы не в счёт. Казалось, тот сейчас откроется в чём-то совсем плохом. Что это? Блудное падение? Он не хотел гадать, но ему хотелось помочь, ведь так бывало, он знал по себе, ложный стыд мог мешать в признаниях даже опытному пастырю.

Поэтому он молчал и ждал, наклонившись.

Не дождавшись ничего большего, накрыл собрата епитрахилью.

С облегчением снял её, нагнулся к крышке люка и потянул за кольцо.

Надо было спускаться – солнце превращало чердачную церковь в ад.

21

Лука сидел на веранде с окнами, открытыми в сад, – между чёрной юбкой Нади и чёрным подрясником гостя.

– Есть какие-то новости от ваших? – мама разливала чай из свежей мяты по фарфоровым чашечкам, которые выставила нарядной стайкой. – Говорили с ними?

– Каждый день говорю.

– Неужели война будет? – у бабушки затрепетало веко. – Я вчера к соседке ходила, программу «Время» смотрела.

– Народ звереет, – отец Авель обвёл всех лучезарным взглядом. – Всего по телевизору не кажут. Знакомому вчера живот вспороли и в речке утопили.

Беспокойные ахи пронеслись над столом. Отец Андрей кашлянул и показал глазами на младшего сына. Отец Авель виновато пожал плечами, взял нож и стал неспешно размазывать черничный джем по хлебу.

– Знаете, что обидно, мы в этом году совсем черемши не ели, – сказала бабушка с той же переживательной интонацией, с какой только что спрашивала о войне. – А она скоро сойдёт. Мальчики, может, порадуете?.. Я бы на обед салат с огурцами сделала.

– Я схожу! – это был Тимоша.

– Окей, – с чуть меньшим энтузиазмом согласился Лука.

– Там есть одна полянка… – начала бабушка.

– Да знаем мы сто лет твою полянку, – Тимоша нетерпеливо задрыгал ногой. – Найдём, конечно.

– Нет, ты мне нужен, – вмешался отец Андрей неожиданно категорично, – мы должны английским позаниматься.

– Ну пап…

Лука перехватил перегляд священников, обмен каким-то безмолвным сигналом.

– Ой, а что у вас с рукой? – спросила бабушка.

– Обет, – монах спокойно пошевелил мизинцем со странным наростом когтя.

– Какой? – заинтересовался Тимоша.

– Не стричь до второго пришествия, – отец Авель насмешливо подмигнул. – Я бы сам в лесок не прочь… – он с тихим хрустом потянулся и обратил взгляд на Луку: – Можно с тобой?

– Пойдёмте.

– Вот и хорошо. В лес одному лучше не ходить, – матушка взболтнула чайничек, проверяя его наполненность. – Мало ли кого можно встретить.

Деревянный дом Артоболевских стоял на неровной изогнутой улице, по другую сторону которой начинался смешанный лес.

Сделав несколько шагов за калитку, мальчик и монах вступили на тёмную землю, засыпанную длинными выцветшими сосновыми иглами, напоминавшими спутанные сети. Поверх валялись свежие, неестественно яркие хвойные веточки.

Где-то в вышине угрожающе и тревожно поскрипывали деревья.

– Ну что, совсем тут закис?

Лука споткнулся о трухлявый пень и, решив, что спутник не увидел его кивок, всё равно промолчал.

Отец Авель попробовал снова:

– Достали тебя?

– Сами видите… – ответил Лука вполоборота.

– Ты думаешь, они тебя заточили, а они думают, что спасают.

– Они… Они мне всю жизнь испортили… Они меня увезли…

– От дивчины?

Лука обернулся:

– Кто вам сказал?

– Земля слухами полнится. Сосна напела.

Луке хотелось поскорее миновать этот зловещий скрип, но монах остановился и запрокинул бороду к неровному овалу ясного неба, в который окунулись верхушки деревьев.

– Ничего, скоро будешь жить как желаешь.

– Ага. Кто мне даст.

– Главное понять, чего ты сам хочешь. Ты ведь почти взрослый.

– Я мечтаю, только не смейтесь… – Лука посмотрел робко, – стать писателем. Но мне не хватает опыта. Кому интересен роман о церковной жизни? А больше я ничего не знаю. У нас в храме есть один писатель, старик, он всегда говорит: надо проездиться. А куда мне ехать и с кем? На днях у папы был священник, про тайгу рассказывал, зовёт в свои края… Но кто меня отпустит?

– Или ко мне едь, – отец Авель весело оскалил клыки. – Вот где жизнь. И смерть. Стремновато небось?

– Вы правда зовёте?

– Если не боишься.

Он подтянул подрясник и завязал узлом сбоку, около колена.

Все эти дачные дни Лука то и дело мечтал о побеге: затемно уйти на станцию, добраться до Москвы и поутру объявиться в школе – но ведь снарядят погоню, да и директриса была с отцом в сговоре, не хотелось выглядеть посмешищем перед классом, перед Лесей… Он даже представлял себя караулящим её на Остоженке у дома, но там охрана запросто сдаст в полицию.

Они вышли на полянку под огромными рогами дубов с жёлто-зелёными серёжками, где смогли наконец-то встать рядом.

Отец Авель заговорил быстро, покоряя сбитое дыхание:

– У меня тоже когда-то любовь была. Не дождалась из армии. Больше такой не будет. Столько времени прошло, а всё равно снится.

Лука нагнулся в стремительном поклоне и поднял дубовый листок.

Этот потемневший лист округлыми зубцами напоминал пушкинский бакенбард с обложки книги для поступающих.

– И ему с женщиной не повезло, – сказал Лука жалостно.

– Кому?

От смуглого листка, поднесённого к носу, сладковато повеяло тленом.

Лука скользнул глазами по бугристой, нежно обросшей весенней земле и воскликнул слышанное от мамы, даже её тоном, женственно-страдающим:

– Ну разве можно так мусорить!

Зелёная жестянка спрайта и красная колы своим наглым цветом бросали вызов всем оттенкам природы. Тут же лежало отбитое горлышко бутылки с забившейся внутрь землёй и затупившимися краями, уже частично обкатанное лесным морем.

– Идём, – подсказал монах, и Лука пошёл дальше.

Он заслонился локтем, протискиваясь сквозь цепкую заросль густого ельника, другой рукой придержав ветку, чтобы она не ударила идущего за ним, и вспомнил, как ещё недавно блуждал среди похожего, только снежного, ночного леса.

В сырой тени возбуждённо звенели ранние комары. Лука спешил к просвету, не разбирая пути, уклоняясь, отбиваясь и жмурясь.

Они вышли на новую поляну, и он вновь остановился, ощущая, что тот кошмарный лес накладывается на черты нынешнего, знакомого с детства, сбивая