Ворон. Сыны грома - Джайлс Кристиан

До конца дня мы бродили по городу, условившись встретиться с Винигисом на северном берегу, там, где в Секвану стекало дерьмо его единоплеменников. Когда мы назвали место, рыбак в отвращении отпрянул, однако вид целой горы серебра пригрузил ему язык, и он просто кивнул, ни о чем больше не спросив. Мы ушли, а Винигис стал подбирать упавшую в грязь рыбу.

Оказалось, что восточная сторона острова большею частью посвящена Белому Христу. Как Эгфрит ни зазывал нас в церкви и монастыри, я не поддался, и ему пришлось исследовать их одному. Пенда не отходил от меня, вернее, от серебра. Он проводил меня к башмачнику, у которого я купил себе пару башмаков на толстой кожаной подошве, доходивших мне до середины голени. Потом я вынужден был идти с Пендой в таверну, где он решил подыскать себе шлюху. Горбатый нос привел семерых, англичанин долго выбирал и в конце концов выбрал ширококостную бледнокожую девицу – вероятно, потому что она была рыжей, как уэссексская владычица его снов. Я взял себе бурдюк вина, ведь на этот раз никто не портил вкус напитка россказнями о Христе. Не успел я опорожнить мех до половины, мне стало наплевать, чья это кровь: Иисуса, Одина или моя собственная.

– А ты отчего не возьмешь себе женщину? – спросил Горбатый Нос, кивнув на шлюху с желтоватым лицом, и брякнул передо мной на стол тарелку густого супа. Вид у хозяина таверны был обиженный. – Только не говори мне, что любишь мальчиков. На грека ты не похож, – сказал он, почесывая изрытую оспой шею. – Хотя и мальчика можно раздобыть.

– Ворона ждет тощая девчонка, – пробормотал Пенда, зарывшись лицом в тяжелые груди своей рыжей избранницы. – Она красивая, точно солнышко, и порядочная – не как эти куски тухлой баранины.

Рыжеволосая продолжала ворковать над ним, из чего я заключил, что по-английски она не понимает.

– Но той тощей девчонки здесь нет, – сказал Горбатый Нос, подавая пиво двум грозным на вид франкам, вооруженным мечами и длинными кинжалами. – Что плохого в том, чтобы развести костер для тепла, если домашний очаг далеко?

– Разводить костры опасно, – ответил я, дуя на ложку и спрашивая себя, из кого сварен суп: мясо было странного пепельного цвета, хотя пахло вкусно.

Горбоносый, пожав плечами, вернулся к своим хлопотам, а я ел, пил и любовался новыми башмаками, не обращая внимания на Пенду, который возился со своей девицей на соломе позади меня.

Ночью растущий месяц посеребрил Секвану и тростниковые крыши Парижа. Дым, тонкими струйками поднимавшийся из труб, светился желтым, а пустые грязные мостовые блестели, если на них не падала тень. Когда в таверну заявился Эгфрит, я уже почти спал, но это не спасло меня от его болтовни про церковь Святой Женевьевы и хранящуюся там величайшую реликвию – старый кусок дерева, будто бы отломленный от того самого креста, на котором распяли Иисуса. Потом Эгфрит пошел в какой-то монастырь и молился с тамошними братьями, потом делал еще черт знает что… Я накрылся с головой плащом, чтобы поберечь свои уши, но все равно до меня долго доносилось приглушенное бормотание монаха.

На рассвете мы разыскали женщину, продававшую свежеиспеченные ячменные и пшеничные хлебы, и купили у нее все, наполнив три больших мешка. Четвертый был набит вяленым мясом из таверны. Прежде чем выйти из города на грязный берег через северо-западные ворота, я снял новые башмаки и, связав их, повесил на шею.

Винигис уже ждал нас. На нем был камзол из грубой шерсти, плащ заменяла вощеная шкура. В одной руке рыбак сжимал кожаную шапку, а в другой – промасленный мешок с пожитками, которые он решил взять в дорогу. Мы стали ждать. Пенда вспоминал свою шлюху, Эгфрит визгливо восторгался парижскими церквями, Винигис задавал вопросы, на которые никто не отвечал, а я не сводил глаз с туманной реки, высматривая корабли.

Долго ждать не пришлось. «Змей», скользя, возник из дымки – так же, как в тот день, когда я впервые увидел его со скал Эбботсенда. Тогда кишки у меня превратились в ледяной ком, страх сковал руки и ноги, а теперь мои глаза радовались, завидев похожий на лебединую грудь нос ладьи, пусть даже и с крестом. Мерный плеск воды под веслами будоражил душу. Улаф помахал нам рукой, и Кнут повернул корабль к берегу. Движения весел участились, отчего «Змей» стал похож на орла, бьющего крыльями.