Французский поход - Богдан Сушинский

— В последнее время я стал замечать, что в Варшаве есть люди, которые слишком внимательно следят за тем, кого принимает посол Франции, а потом, через слуг и секретарей, пытаются выяснить, о чем он говорит с гостями и посетителями.

— Еще бы им не следить. Особенно сейчас, когда в сейме узнали, что Франция нуждается в силе приднепровских казаков, — добавил полковник, внимательно присматриваясь к распятию, грубовато сработанному из красного дерева.

— Ваше увлечение? — кивнул он в сторону распятий, сразу же уводя де Брежи от слишком опасной темы.

— Мне довелось побывать во многих странах, и везде, где только можно было, я собирал распятия. Зная об этом пристрастии, многие мои друзья и даже настоятели монастырей охотно одаривали меня символами своей многотерпимости, словно великого грешника — индульгенциями.

Хмельницкий понимающе молчал. Муки сотен «Иисусов» призывали к смиренности и углубленному самосозерцанию.

— Не страшно ли жить среди стольких распятий?

— Пока нет. Чего страшиться человеку, давно считающему себя распятым на кресте своей службы отчизне, кресте судьбы, долга и веры? Да, полковник, согласитесь: все мы давно и жестоко распяты, каждый на кресте своей жизненной цели, своих идеалов.

— Коль уже речь зашла о распятиях… — использовал подвернувшийся момент Хмельницкий. — Только что я стал свидетелем казни атамана Голытьбы, которого специально привезли сюда, в Варшаву, для четвертования. Очевидно, я успел повидать слишком много казней, поэтому каменные и золотые распятия особого впечатления на меня не производят.

Де Брежи прошелся вдоль статуй, стоявших прямо на полу. Они казались такими же древними, как и скифские бабы, сработанные неизвестно когда и кем и навечно забытые в причерноморских степях. Однако сам граф на фоне этих распятий выглядел последним из язычников, прятавшимся от инквизиции в тайном святилище, среди спасенных им от поругания идолов.

— Что поделаешь, — задумчиво вздохнул посол. — Мне известны сложности, которые постоянно возникают во взаимоотношениях украинского казачества и польских магнатов. Предчувствую, что после нескольких мелких бунтов на ваших землях вот-вот разгорится еще одно крупное восстание. Возможно, даже настоящая крестьянская война. Я не прав?

— Это предчувствуете даже вы? — поиграл желваками Хмельницкий. — Странно, хотя… Наверное, это уже невозможно не предчувствовать.

— Разве что я воспринимаю не столь трагично, как вы.

Этот рослый, хорошо сложенный тридцатилетний воин нравился графу де Брежи все больше и больше. Человек, значительная часть жизни которого прошла в основном в поездках и посольских баталиях, происходивших вдали от полей сражений, он всегда с уважением относился к людям такого сложения, силы, закалки.

В представлении графа они как бы олицетворяли могущество государства — любого, пусть даже самого несовершенного, но все же государства — со своими властью, судом, армией и палачами, то есть всем, что способствовало законности и порядку. Возможно, это связано с тем, что видеть подобных, один к одному подобранных, молодцев ему приходилось в основном в личной гвардии королей, охране первых министров и главнокомандующих.

— Послы должны предсказывать такие события первыми. Чего стоит посланник короля, не владеющий даром предвидения? Так вот, зная ситуацию в Украине, хочу откровенно, стоя между этими распятиями, спросить: сумеете ли вы набрать две-три тысячи охочих казаков, из тех, наиболее опытных запорожцев и реестровиков, которые согласились бы помочь Франции в ее войне против Испании? Само собой разумеется, что ее величество королева-регентша Франции не забудет такой услуги и щедро вознаградит вас за труды и подвиги.