Кортни. Книги 1-6 - Уилбур Смит

Марк не хотел подходить к ним, ему хотелось оттянуть этот момент, но тут в зале началось движение. Марк заметил, как Питер Боутс, красный от возбуждения, торопливо идет туда, где стоит Дирк Кортни. Он заговорил, оживленно жестикулируя; Дирк, наклонившись, внимательно слушал.

Больше оттягивать Марк не мог. Он выступил вперед, и Шон увидел его.

— Ну, мой мальчик, посиди с нами. Говорят, подсчеты подходят к концу, но результаты объявят после полудня. — Тут он увидел лицо Марка. — В чем дело? — хрипло спросил он.

Марк наклонился, почти касаясь ртом уха генерала, и собственный голос прозвучал для него хрипло.

— Только что телеграфировали: мы проиграли в Йоханнесбургском центральном, в Блумфонтейне и Джеппе.

В этих округах с 1910 года всегда побеждали сторонники Сматса. Теперь они были потеряны. Настоящая катастрофа. Шон схватил Марка за руку, словно желая набраться от него сил, и его руки тряслись, как у паралитика.

Они слышали на противоположной стороне зала торжествующие голоса, и Марку пришлось поторопиться.

— Это еще не все, сэр. Сам генерал Сматс потерял место. Народ отверг его, победила коалиция Национальной и Рабочей партий под руководством Герцога.

— Боже, — прошептал Шон. — Началось. Я не верил, что это возможно.

Не выпуская руки Марка, он встал.

— Помоги мне дойти до машины, мой мальчик. Не думаю, что смогу поздравить нового члена парламента от Ледибурга.

Но они опоздали. Объявление прозвучало раньше, чем они дошли до выхода. Главный наблюдатель с платформы в конце зала провозгласил:

— Мистер Дирк Кортни, Национальная рабочая партия, 2683 голоса.

Генерал Шон Кортни, Южно-Африканская партия, 2441 голос. Представляю вам нового члена парламента от Ледибурга.

И Дирк Кортни легко вспрыгнул на платформу, подняв над головой обе руки, как борец-победитель.

— Что ж, — криво усмехнулся Шон. Лицо его снова посерело, а плечи сгорбились. — Так уходит Фордсбургский Мясник.

Марк отвел его к ждавшему на улице «роллсу».

Шампанское было «Дом Периньон» превосходного урожая, 1904 года, и Шон лично разливал его, хромая от гостя к гостю.

— Я наделся отпраздновать им победу, — улыбнулся он. — Но подойдет и для того, чтобы забыть о горестях.

В Лайон-Копе собралось небольшое общество, и робкие и редкие попытки развеселиться терялись на просторах гостиной. Гости разошлись рано. Ужинать села только семья. Марион сидела на бывшем месте Бури, а Марк между нею и Руфью.

— Ну, мой мальчик, каковы твои планы? — неожиданно спросил Шон, нарушая в очередной раз установившееся молчание, и Марк удивленно посмотрел на него.

— Конечно, мы вернемся к Воротам Чаки.

— Конечно. — Шон впервые за день улыбнулся без напряжения. — С моей стороны глупо было думать иначе. А ты понимаешь, что это, — он сделал жест руками, не в силах произнести слово «поражение», — что это может означать для тебя?

— Да, сэр. Но у вас по-прежнему большое влияние. К тому же у нас есть Общество защиты дикой природы, мы можем бороться. Должны бороться, чтобы сохранить Ворота Чаки.

— Да, — кивнул Шон, и в его глазах снова сверкнули искры. — Мы будем бороться. Но думаю, борьба будет тяжелая и грязная.

Вначале ничто не омрачало голубое небо над Воротами Чаки. Единственное изменение сводилось к тому, что теперь Марк представлял ежемесячный отчет не Шону Кортни, а новому министру земледелия Питеру Гроблеру, верному стороннику Герцога. Эти отчеты принимались чисто формально, но зарплату ему продолжали платить, и в коротком официальном письме сообщили, что вопрос о закрытых территориях сейчас рассматривается на уровне правительства и что новый закон будет обнародован на следующей сессии парламента. Его должность хранителя следует рассматривать как временную, пенсия ему не полагается, и его могут уволить с уведомлением за месяц.

Марк упрямо продолжал работать, а по вечерам при свете лампы писал генералу Кортни. Вдали друг от друга они вместе планировали, как пробудить общественный интерес к Воротам Чаки, а когда Марион ложилась спать в соседней комнате, Марк доставал свежий листок и заполнял его мелким почерком: он писал Буре, изливая свои мысли, мечты, любовь.

Буря никогда не отвечала на его письма, Марк даже не был уверен, что она все еще живет в доме с тростниковой крышей на берегу, но представлял ее себе там, часто думал о ней в самые неожиданные минуты дня и ночи, видел, как она работает за мольбертом. Однажды ночью он представил ее в крошечной комнате с ребенком у груди, и эта картина была такой яркой и щемящей, что он потерял сон.

Он тихо встал, оставил крепко спящей Марион записку и вместе с Пунгуше, идущим у головы Троянца, двинулся вверх по долине.

Марион проснулась через час, и первой ее мыслью было: что если и сегодня ничего не будет? Все эти недели она ждала, чтобы полностью увериться, прежде чем сказать Марку.

Ей казалось, что если она заговорит об этом слишком рано, то сглазит.

Она соскользнула с кровати и прошла по все еще темной комнате в туалет. Несколько минут спустя она вернулась, обхватив себя за плечи и сдерживая радость, и зажгла свечу у кровати. Ей не терпелось увидеть лицо Марка, когда он узнает.

Марион ждало большое разочарование: она увидела пустую смятую постель и приколотую к подушке записку. Но вскоре хорошее настроение вернулось.

— У меня будет больше времени радоваться одной, — вслух сказала она и заговорила снова: — Гарольд? Гарольд Андерс? Нет, слишком обычно. Надо придумать по-настоящему миленькое имя.

Одеваясь, она негромко напевала, потом вышла на кухонный двор.

Стояло прохладное тихое утро, небо было молочно-розовым. С утесов Ворот Чаки крикнул бабуин, по долине разнесся его хриплый лай — приветствие восходящему солнцу, которое превращало небо в сверкающее великолепие.

«Приятно в такой день быть живой и чувствовать, как с каждым днем растет ребенок», — подумала Марион и захотела как-нибудь отпраздновать это событие. В записке говорилось, что Марк вернется к ночи. «Испеку свежий хлеб». Ей хотелось отметить этот день чем-нибудь особенным. И тут она вспомнила, что последние пять дней шел дождь. После дождя