Проклятый род. Часть 2. За веру и отечество - Виталий Шипаков

– Господи, да когда ж все это кончится?

Услыхал ли бог ее мольбу – неизвестно, отвечать пришлось Княжичу, и он ответил, все так же отрешенно:

– Когда убьют, тогда и кончится, – затем, немного помолчав, попросил: – Оставь меня, Елена, ступай к мужу, довольно Дмитрия Михайловича срамить, ему сейчас не легче нашего.

– Скорей всего, что так, – согласилась беглая невеста, припомнив рассказ монаха-опричника, и тут же, словно малое дите, обиженно спросила: – Бросишь нас теперь? – под «нас» Еленка подразумевала себя и их еще не народившегося сына, но Ванька понял иначе, а потому ответил:

– Не знаю, не могу я против бога идти, но и вас с князем Дмитрием оставить на произвол судьбы в такое время тоже не по-христиански будет. Неизвестно, как твоего мужа встретят на Москве. Кольцо когда еще говорил, что под доносы, на него написанные, царевы дьяки сундук отдельный завели, а уж он-то зря не скажет. Да и со мной не все так благостно, как кажется. Ежели узнает Грозныйцарь, что я у побратима есаулом был, может все мои заслуги позабыть. Так что не печалься понапрасну, государь, он милостив, наверняка кому-нибудь из нас двоих голову отрубит, тогда-то все само собой и образуется.

– Господь с тобой, – опять воскликнула Еленка, охваченная страхом и за мужа, и за полюбовника.

– Да шучу я, шучу. Эка переполошилась, а еще полковничья дочь, – усмехнулся Княжич.

Знай Иван, что слова его почти пророческие, но от царевой милости погибель обретет не он, не Новосильцев, а Елена, вряд ли бы ему пришла охота шутить.

– Вань, а ну ее, Москву. Давайте лучше где-нибудь в глуши построим дом и будем там все вместе жить. Казаков твоих к себе возьмем, сколько можно им ради хлеба насущного разбойничать. Денег у меня в избытке, не то, что на усадьбу, на дворец хватит, еще и детям останется, – мечтательно промолвила литвинка, прижимаясь к есаулу.

Умиленный ее наивностью, Иван вновь не смог сдержаться от насмешки.

– Да ты, девка, прямо как султан турецкий, гаремом решила обзавестись.

– Зря смеешься, – обиделась красавица. – Вот отец мой так и поступил. Когда король Август умер, а на его место иноземцы пришли – сначала француз Генрих⁹ полоумный, потом хромой мадьяр, он на все плюнул, собрал друзей и удалился в свое имение. Ты бы только знал, как мы славно жили.

«Жили-то вы, может быть, и славно, только чем все кончилось», – подумал Ванька, но огорчать любимую не стал, лишь назидательно изрек: – Тут тебе не Речь Посполитая. Наш царь-изувер из-под земли достанет. На Дон и то, вон, свои когти запустил.

Видя, что Еленка вся дрожит, Княжич снял кунтуш, накинул ей на плечи и, крепко обняв, заявил:

– Ничего не бойся, надо будет, так и от царя отобьемся, а теперь иди, как бы князя от своеволья твоего удар не хватил.

На том они расстались. Окрыленная примирением с любимым Еленка побежала к гостям, а Иван, не чуя холода от избытка чувств, в разорванной почти что до пупа рубахе направился на постоялый двор. Кунтуш ему вернул под утро полупьяный Разгуляй. Он был единственный, кто твердо держался на ногах, потому и удостоился доверия княгини. Остальные станичники, включая отрока Максимку и даже трезвенника Игната, еле-еле добрались до ночлега. Только богу одному известно, как никто по дороге не замерз. Оттого-то только в середине следующего дня есаул сумел поднять свое хмельное воинство в поход на Москву.

5

Отправив стрельцов под началом Бегича вперед, якобы с дозором, есаул построил казаков у ворот монастыря, а Митька, желая порадовать Новосильцева, даже развернул хоругвь Хоперского полка. Время шло, но князь с княгиней не появлялись.

– Ишь, как долго милуются, – позавидовал кто-то из станичников.

Княжич был уверен, что после их вчерашнего объяснения Еленка не допустит к себе мужа, да и тот вряд ли станет настаивать, не такой Дмитрий Михайлович человек. Однако, чтобы убедиться в этом окончательно, он окликнул Лысого:

– Никита, будь любезен, сходи, поторопи.

Не обделенный умом казак вернулся очень скоро, с выпученными от изумления глазами.

– Ну, братцы, дела. Захожу к князю Дмитрию, а он лежит один на холостятском своем лежбище да смотрит в – потолок. Я спрашиваю, где княгиня? Он и говорит, не знаю, должно быть, у себя, в дорогу собирается.

– Ладно, хватит языком трепать. Не наше дело, кто из них где спит, как-нибудь уж сами разберутся, – сердито перебил Никиту Ванька, но при этом в очах его зажглись радостные искорки – Скоро ль выйдут-то?

– Выйдут, никуда не денутся, – ответил Лысый, блудливо усмехнувшись, он предупредил: – Смотри, с коня не свались.

И Елена вышла. С коней казаки, конечно, не попадали, однако рты раскрыли все, начиная с Ивана и кончая Бешененком, оттого, что взору их явилась не красавицакнягиня, которую они видели вчера, а отчаянная атаманша. На голове Еленки красовалась лихо заломленная шляхетская шапочка с квадратным малиновым верхом, украшенная белым страусовым пером, о каком мечтал когда-то Сашка Маленький. Плечи укрывала короткая соболья шубейка, подпоясанная златотканым поясом. Пояс сей не только подчеркивал осиный стан литвинки, за него был заткнут новехонький кремневый пистолет, а на боку висела сабля. Точеные, туго обтянутые замшей ноги были обуты в красные сапожки со звонкими серебряными шпорами. В своем воинственном виде любимая представилась Ивану, да и другим казакам, не только красивой, красавицей она была всегда, но какой-то особенно родной.

– Такая девка старому сморчку досталась, – сокрушенно вымолвил Максимка и тут же получил от есаула подзатыльник, от которого большой отцовский шлем надвинулся ему на самые глаза.

Шаловливо подмигнув казачонку, Еленка ласточкой взлетела на подведенного Игнатом коня и задорно вопросила станичников:

– Ну что, казаки, едем покорять Москву?

– Да мы с тобой, княгиня, не то чтобы Москву, а и Варшаву покорить согласны, – ответил за всех Разгуляй.

Как только хоперцы подъехали к большой дороге, они увидели идущее по ней конное воинство. Судя по приметным красным кафтанам, это были стрельцы.

– Косопятые, никак с войны до дому возвращаются, – потянув Ивана за рукав, кивнул на них Лысый.

– Да им, похоже, не меньше нашего досталось.

Никита был прав. От конного стрелецкого полка Барятинского осталось не более трети. У многих уцелевших головы иль руки были перевязаны, а одежда изодрана в клочья.

– Глянь, Иван, никак, сам их полковник скачет к нам, – снова потревожил есаула Лысый, указав перстом на приближающегося всадника.

– Да, вроде он, – без особой радости сказал Княжич и помрачнел, припомнив встречу с Барятинским возле воеводской избы.