Медный гусь - Евгений Немец

Трифон, плечистый мужик под два метра росту, с густой окладистой бородой и огромными мозолистыми ладонями, Рожина встретил в воротах, дожидался дорогого гостя.

— Алексей, вернулся! Вот же порадовал старика! — кузнец сгреб Рожина в объятия, да так крепко, что у толмача кости затрещали.

— Полегче, дух весь из меня выжмешь! — со смехом ответил Рожин. — Ты, Трифон, на старость не греши, твоей силушке и медведь позавидует.

— Заходи, заходи, — Трифон тащил Рожина по двору одной рукой, будто мешок с зерном. — Мне Настька уже все уши прожужжала, весь день у печи суетилась, угощения готовила. Да дерганая вся, словно ее гнус искусал.

— Повзрослела она у тебя, прям невеста.

— А то! Ты когда последний раз к нам заглядывал, ей всего четырнадцать было, а теперь-то все восемнадцать. Я ей два года уже говорю: замуж тебе пора. А она все упирается. Я и приданое приготовил…

Двери распахнулись, на пороге появилась Настя. В нарядном сарафане, в косу ленты вплетены, щечки румянами подведены, глазки пылают.

— Ты только глянь, какая пава! — воскликнул Трифон.

— Батюшка! Ну что ж ты гостя тащишь, аки колоду! — воскликнула Настя и даже ножкой в красном сапожке гневно топнула.

— Видишь, Алексей, кто теперь у нас в доме заправляет? — с улыбкой сказал Трифон, но Рожина отпустил.

— Батюшка! — еще злее крикнула Настя и скрылась в избе, хлопнув дверью.

— Вот так мы и живем, Алексей, — грустно произнес кузнец. — А как иначе? Детей Господь больше не дал, а как Анюта померла, так Настя за хозяйку осталась. Кроме нее, у меня никого не осталось, а потому прощаю ей своенравие бестолковое. Я ж днями в кузне, все хозяйство на ней. И ведь справляется ладно! Мне бы зятя толкового в помощь да внуков пора бы… Ну да пойдем уже за стол…

Стол от снеди ломился поболе монашеского. Была тут и стерльяжья уха, и соленые грузди в сметане, и тушенная с кедровым орехом куропатка, и пироги с муксуном, и печеные яйца с хреном, и полва на меду с брусникой, и еще гора каких-то закусок, которые Рожин и опознать не мог. Алексей, узрев такое изобилие, даже рот в удивлении разинул.

— Ну ты, Анастасия Трифоновна, расстаралась так расстаралась! — похвалил он хозяйку.

Настя, довольная, скромно опустила очи долу.

— Ты, Алексей, не думай, что мы тут жируем, — сказал Трифон. — Год на год не приходится. Когда соболь и чернобурка в силки идет, тогда и люд живет в сытости. А когда год на зверька худой, приходится пояс потуже затягивать, так что вертопрашничать не приходится. Этой зимой остяки много зверя взяли, а у меня они его на ножи, упряжь да прочую нужную в хозяйстве скобянку меняют. Ну а я скаредностью не страдаю, закапывать деньги в подполе тяги не имею. Вот по весне первые купцы прошли, так набрал у них гороха, зерна да меду. Насте вон сарафанов да платков, чтоб на людях красовалась… Настена, а штоф где?!

Настя руками всплеснула, метнулась в голбец, вернулась с массивной квадратной бутылкой, полной жидкости янтарного цвета.

— Сам настаивал на таежных травах, — с гордостью сказал Трифон, разливая настойку по чаркам.

— Вы меня простите, радушные хозяева, что я без подарков да гостинцев, — сказал Рожин. Трифон с Настей начали было протестовать, но толмач остановил их, продолжил: — Не думали мы, что нам до Кодского городка идти придется. Поход у нас только до Белогорья намечался.

И Рожин обстоятельно поведал друзьям о всех приключениях, свалившихся на их головы. Все рассказал: и про щуку, которая Хочубея со струга смела; и про огромные волны на Оби в безветрие, когда троих стрельцов потеряли; и про порубленных отцом Никоном болванов на капищах; и про Яшку Висельника; и про морок-туман; и про Белых сестер в Атлым-воше. Трифон слушал Рожина внимательно, не забывал в чарки настойку подливать, по мере рассказа становился серьезнее, угрюмее. Настя же слушала гостя с открытым ртом, пугаясь услышанного и восхищаясь храбростью путешественников.

— Ну и ну! — воскликнула она, когда Рожин закончил рассказ.

— Да-а-а-а, дела, — согласился с ней отец. — Мы тут с местными мирно живем, на их болванов не заримся, так что вогульские шаманы да остяцкие бесы нас не тревожат. Да и сам иерей Макарий постоянно талдычит, что к иноверцам относиться надобно, как к чадам, с лаской, учить и наставлять их, а не плетью погонять. Ну да раз Сибирский приказ с Тобольской епархией вас отправили в этот поход, стало быть, скоро нашему миру конец придет.

— Отец Макарий тут полжизни прожил, тайгой и рекой проникся, потому и доброту к остякам выказывает, — ответил на это Рожин. — А епископы в Тобольске от иноверцев так далеко, что только балвохвальство их и видят.

— Сколько ж чудес на земле водится, да все мимо нас! — пылко воскликнула Настя.

— Вот же дуреха! — остудил дочь Трифон. — Колдовство вогульское — оно, конечно, чудо, да токмо от чудес тех православные души сгинули.

— Батюшка, колдовство колдовству рознь. Разве ж грех, скажем, ворожба на урожай? Чтоб рожь не мерзла?..

— А запамятовала о Прасковье Кривоглазой? — перебил ее Трифон, распаляясь. — Доворожилась старая кляча, что у скотины молоко прямо в вымях прокисло. И что с Прасковьей стало? Камнями ее забили, камнями!

— Да я ж не о том!.. — пыталась защититься девушка, но Трифона было уже не перебить:

— Чую, чую, откуда ноги растут! Думаешь, не знаю, что на Святки со своими девками-пустозвонками на суженого-ряженого гадали?! Так может, ворожба тебе не для благодеяний потребна, а чтоб жениха приворожить?..

— Батюшка!.. За что?..

Настя выглядела так, словно отец ее без вины вожжами перетянул. Побелевшие губы дрожали, в глазах стояли слезы горькой обиды. В следующее мгновение она выскочила из-за стола и выбежала в сени, следом хлопнула входная дверь — унеслась на улицу.

— Тьфу ты, черт! — выругался в сердцах Трифон. — Теперь полночи реветь будет. Другой бы отец за крамолу чадо кнутом оприходовал, а я крикну, а потом хожу-каюсь.

Рожин понимающе кивнул, Трифон поднял на него взгляд, сказал серьезно:

— Она ж на тебя гадала, Алексей. Стоит какому каравану на Оби появиться — бежит-высматривает, не вернулся ли. Все глаза выглядела, а от тебя ни весточки.

— А не блажь ли это девичья, Трифон? Я ж когда ее в последний раз видел, она в куклы играла.

— Играла, — согласился кузнец, — да и тогда уже на тебя поглядывала. Девки скоро зреют.

Рожин промолчал, Трифон добавил грустно:

— Ты не кручинься, ежели Настя тебе не люба, никто неволить тебя не станет. Ну а ежели наоборот… то я такому зятю, как ты, велико рад буду.

— Не успел я на кодский берег сойти, Трифон Матвеевич, как тут с вами в любовь вляпался, как воробей в навоз, — ответил Рожин, и кузнец, долго печалиться не умеющий, расхохотался.

Отсмеявшись, сказал: