Углицкое дело - Сергей Булыга

Выйдя из толпы, Маркел опять остановился и задумался о том, что же ему теперь делать. На расспросе, подумал он еще раз, теперь будут толочь только одно и то же – бунт, потому что их, может, сюда и посылали только для того, чтобы они искали бунт, и вот они его нашли, и им это очень радостно, а ему до этого нет никакого дела, ему же ясно было сказано, что он должен узнать, как и от чего преставился царевич. И он это узнает, и еще как доподлинно, подумал Маркел еще дальше, только, подумал он опять, нужно еще раз допросить Петрушу Колобова и напрямую спросить у него, почему он не помог тогда царевичу или ему тогда кто помещал, пусть ответит! И также пусть Василиса Волохова напрямую ответит, что она там тогда делала, почему ее никто туда не звал, а она там оказалась или ее черт принес – пусть тоже напрямую скажет! И также государыня пусть скажет, почему она тогда, как только увидела царевича, назвала этих троих, а не кого-нибудь другого, почему?! Хотя, тут же подумал Маркел, это так только думать легко, а как он такое у царицы спросит? Хотя а куда деваться, надо спрашивать, а иначе ничего узнать нельзя. Подумав так, Маркел даже вздохнул и еще раз осмотрелся. Возле красного крыльца поверх голов толпы слышался сердитый голос Вылузгина, а сама толпа стояла смирно. А дальше, это уже возле так называемого золотого крыльца, прямо напротив Спаса, стояли стрельцы, это уже другие, и их там было с полсотни, не меньше, и там же с очень важным видом прохаживался стрелецкий голова Иван Засекин. Маркел подумал и пошел к нему.

Когда он подошел туда, стрелецкий голова спросил:

– Что, там тебе уже наскучило? Или уже всех поймали?

– Всех, да не всех, – сказал Маркел. – Если бы всех, ты здесь бы не стоял.

– С чего это?! – строго сказал стрелецкий голова.

– С того, – сказал Маркел, – что ты же здесь не зря стоишь, а кого-то от кого-то защищать собрался.

– Ну, не защищать, – сказал стрелецкий голова, – а чтобы под ноги не лезли, это точно.

– Государыне? – спросил Маркел.

– Ей самой, – сказал стрелецкий голова. – Сейчас же служба начинается. Троица! Радость какая! А вы там глотки рвете. Грех это.

– Грех, – согласился Маркел. – Грех.

И повернулся к куполам. И вовремя – с колокольни начали бить благовест. Венька Баженов бьет, подумал Маркел, Максимка Кузнецов же там, в кругу, и снял шапку и перекрестился, и поклонился куполам.

Стрелецкий голова сказал:

– Из Москвы вчера приехал человек, говорил, крымцы пошли на Киев, а наши пошли их смотреть.

– На Серпухов наши пошли, – сказал Маркел.

– А ты откуда знаешь?! – спросил стрелецкий голова.

– Знаю, – уклончиво сказал Маркел.

Стрелецкий голова нахмурился. Но тут на золотом крыльце открылась дверь и оттуда начали выходить царицыны сенные сторожа, по случаю великого праздника одетые в парчовые кафтаны, а за ними уже почти валом повалили и прочие так называемые царицыны ближние люди и прямо с крыльца через паперть начали заходить в храм. Сейчас и царица пойдет, подумал Маркел, он сейчас ее увидит, а то ведь ни разу не видел и, может, опять не увидит, потому что вдруг его опять туда не пустят! И как он только так подумал, так аж перепугался и сразу ступил вперед, к этой толпе. Но его сразу схватили и слева, и справа под локти.

– Иван! – громко сказал Маркел. – Чего они, Иван?! Я же на службе!

– И так и они! – сказал стрелецкий голова. – Чего тебе туда?!

– Мне к государыне, Иван! – быстро сказал Маркел. – Слово у меня преспешное, Иван! Пусти!

– Не могу! – сказал стрелецкий голова. – Не велено. – И продолжал стоять грудью к Маркелу, а его стрельцы держали Маркела под локти.

А за их спинами, видел Маркел, шли в храм царицыны сенные девки и боярыни, а среди них шла и сама царица, только Маркел ее не видел, а если видел, то не узнавал. Зато ее братьев он сразу узнал – и сразу, даже не успев подумать, выкрикнул:

– Боярин, это я, Маркелка-стряпчий!

Боярин Михаил Нагой оборотился на его слова, узнал его и усмехнулся. Маркел тут же прибавил:

– Боярин, дай слово сказать!

Боярин махнул рукой, чтобы его отпустили, стрельцы это так и сделали, Маркел сразу от них вырвался (хоть его уже и не держали) и в три шага доскочил до паперти, а там уже степенно снял шапку, так же степенно перекрестился и так же степенно вошел в храм.

Народу в храме было уже много, да и не толкаться же там, да и какие сейчас могут быть слова, думал Маркел, прижимая к груди шапку и осторожно осматриваясь по сторонам. А народ всё прибывал и прибывал, становилось всё тесней. Маркел стоял в левом приделе, возле кружки, и никаких бояр он оттуда, конечно, не видел. Эх, жизнь – полденьги расклепанных, думал Маркел, теперь уже не отвертеться, если сам полез, а зачем он лез? Дядя Трофим, вспомнил Маркел, тоже полез однажды, и его не стало, и кто его теперь, кроме Маркела, вспомнит? А Маркела после если кто и вспомнит, так только если вдруг сдуру…