Лодейный кормщик - Евгений Федорович Богданов

День был ясный и прохладный. После первых ильинских гроз небо радовало глаз спокойной синевой. По нему неторопливо плыли белые рыхлые облака. Дед посмотрел на небо.

— Сегодня дождя не будет. Не зря сказано: «До ильи поп дождя не умолит, а посля ильи баба фартуком нагонит». Всю неделю лило, как из ушата… Ну поехали, Егор. Садись в передок, бери вожжи.

Дед, покряхтывая, тоже взобрался на воз, свесил ноги в пропитанных дегтем бахилах.

— Давай правь к Соборной пристани, — распорядился он.

По кривым соломбальским улочкам с влажными от недавних дождей колеями и лужами выехали к деревянному на сваях мосту через Кузнечиху, переправились на другой берег и вскоре втянулись на людный и оживленный Троицкий проспект. По сторонам его обступили купеческие особняки и деревянные дома с бакалейными, мануфактурными, москательными лавками, трактирами и чайными. На булыжной мостовой телегу трясло, копыта лошади высекали подковами искры.

С Троицкого повернули направо и по широкому тесовому настилу спустились к пристани.

Шхуна купца Чекуева из Онеги стояла на якоре поодаль от причала.

Перед въездом на причал телега остановилась на обочине мостовой, и дед пошел разузнать, нет ли тут свободного карбаса или лодки, чтобы отвезти паруса на корабль.

Егор с любопытством следил за суетой на пристани. Дрягили в холщовых затасканных рубахах и домотканых штанах, в порыжелых стоптанных сапогах и опорках носили с подъехавших подвод тюки и ящики на двухмачтовый парусник Соловецкого монастыря. Рядом с этим парусником стоял другой, поменьше. К нему вереницей тянулись на посадку паломники — богомольцы, направлявшиеся на Соловки. На палубе стоял монах в подряснике с обнаженной плешивой головой и что-то говорил богомольцам, тыча длинной рукой на открытый люк. С котомками за плечами, с узелками, дорожными плетеными корзинами, усталые, с бледными, но оживленными лицами богомольные пассажиры, суетясь, втягивались в люк.

Дальше, у конца причала стояла трехмачтовая шхуна. На нее артель дрягилей грузила мешки с зерном.

Подошел дед.

— Нашел карбасок, — сказал он.

Зосима Иринеевич взял лошадь под уздцы и подвел ее к левой боковой стенке пристани, где его поджидал речной карбас. Хозяин посудины, кегостровец[40], рыжий мужик в поддевке и высоких сапогах-вытяжках помог им спустить в карбас паруса и сел в весла. Дед тоже сошел в карбас и, сев на корме, сказал Егору:

— Вон там, на берегу, видишь коновязь? Разнуздай коня, дай ему сена и жди меня. От лошади не отходи.

Егору очень хотелось тоже побывать на шхуне, однако оставить подводу было не на кого, и он послушно кивнул.

Привязав лошадь к коновязи, Егор дал ей сена.

— Эй, молодец! — окликнул его рослый мужик в парусиновой куртке и сапогах-броднях, подвязанных у колен ремешками. — Кого ждешь?

— Деда, — ответил Егор. — На шхуну уплыл. Скоро вернется.

— Твой конь?

— Наш.

— Перевези-ко мне кладь вон от того амбара на пристань. Видишь бот у правой стенки?

— Бот-то вижу, — сказал Егор. — Да дед велел мне ждать тут.

— Чего стоять зря? Я ведь заплачу, не даром.

Егор поколебался, еще раз глянул в карие улыбчивые глаза моложавого мужика и стал отвязывать повод.

— Ладно. Услужу тебе. Уж так и быть…

Поехали к амбару, что стоял на угоре, близ берега.

— Ты что, хозяин того бота? — спросил Егор.

— Нет. Я кормщик. Хозяин в трактире чаи гоняет. А ты чей будешь?

— Пустошный. Дед у меня в Соломбале парусную держит. А отец с Новой Земли с промыслу не вернулся…

— Не вернулся, значит, — помолчав, сказал кормщик с бота, — Жаль… А деда как звать-величать?

— Зосима Иринеевич Кропотов.

— А-а, слыхал. Добрые паруса шьет… А ты в море не хошь? Нам палубный матрос надобен…

— Я бы хотел, да дед не отпустит, — признался Егор.

— Тоже паруса шьешь?

— Приходится.

— Жаль… Вижу — парень ты крепкий, рослый. Нам бы такой сгодился в команде.

— А вы откуль[41]?

— Мезенские. Купцу товар возим.

— В Мезень плавать нет антиресу. Вот в Норвегию али в Англию — другое дело. Я бы подумал, может, и согласился бы.

— Ишь ты… Вон куды тебя потянуло! Да мы туды не ходим. Не с руки. Вон трехмачтовик грузится. Этот пойдет в Норвегу. — Кормщик указал на судно, где грузили мешки с зерном. — Хлеб повезет. А оттуда — треску…

— Неужто самим не наловить трески-то?

— Так выгодней купцам.

Егор перевез словоохотливому кормщику его кладь от складов на берегу до бота. Пришлось обернуться дважды. Но товар принимали на боте быстро, и времени на это потребовалось немного. Егор, получив за работу полтинник серебром, вернулся к коновязи. На том месте, где стояла его подвода, уже была привязана другая лошадь. Она доедала сено, которое Егор по забывчивости оставил на земле. Привязав своего каурого рядом, Егор собрал с телеги остатки сена и дал ему. Сено было мелкое, трухлявое. Конь, порывшись в нем мордой, стал есть неохотно и как будто даже брезгливо.

Пока дед не вернулся, Егор решил любопытства ради сходить к трехмачтовику, благо он стоял неподалеку. Оглядываясь на подводу, он пошел скорым шагом на причал.

Погрузку на парусник закончили. Дрягили покидали судно, позванивая в карманах мелочью, полученной за работу, и переговариваясь. У сходней стоял долговязый усатый матрос в брезентовой робе и крепких башмаках. Он хлопнул ладонью по спине последнего грузчика, замыкавшего артель, и весело спросил:

— Куды теперь? В трактир?

— А куды ж еще? — вопросом ответил грузчик и расхохотался. Лицо у него было коричневое, обветренное, волосы спутанные, неопределенного цвета.

— Ты чего, парень, глаза пялишь? — спросил матрос Егора, который с любопытством разглядывал парусник, на борту которого было написано: «Тамица»[42].

— Да так… Скажи, дядя, вам зуек не надобен ли?

— Зуек? Надо хозяина спросить. А ты что, зуйком хошь плавать? По виду и в матросы годишься. Который год тебе?

— Полных шестнадцать… с половиной.

— Полных с половиной! Мудрено, батюшко, сказал. Тебе с твоей ухваткой можно и в матросы. Погоди хозяина, ежели хошь. Он должен скоро прийти.

— Куда пойдете-то, в Норвегию?

— Куда руль поворотим, туда и поплывем.

Егор вздохнул и озабоченно оглянулся. Лошадь у коновязи стояла спокойно. Деда не было видно. Но ждать хозяина парусника некогда. Зосима Иринеевич вот-вот вернется, и тогда Егору не миновать нахлобучки за то, что оставил лошадь без догляда. Он спросил матроса:

— Когда якорь поднимете? Может, я успею прийти, поговорить с хозяином? Теперь не могу ждать — вон лошадь у меня…

— Ну, раз лошадь, так как хошь… Отчалим завтра поутру. Смотри не проспи, — матрос словно обронил сверху, с борта сдержанную улыбку, отвернулся и