Севастополист - Георгий Панкратов

Как оказалось, Черный куб Трииндахауса – а мы ведь по-прежнему находились внутри него – был наполнен играми, как старая шкатулка недалеких – пыльными реликвиями. Так развлекались жители Башни и новоприбывшие вроде нас. Но в этой новой игре я вообще ничего не понял. Мне запомнилось лишь, как мы сидели, ошеломленные, и искали свои дома. Засматривались на воссозданные с невероятной точностью детали родных дворов. Даже ржавая канистра для чистой воды, стоявшая у задней стенки моего дома, – и та обнаружилась на своем месте. От такого становилось не по себе. Казалось, что те, кто воссоздал этот макет, знают о тебе все, все секреты и тайны, и даже те внутренние канистры, которые стоят на заднем дворе сознания и о которых не знает даже никто из друзей.

А потом снова заговорил голос.

– Наступает темная пора. Играет громкая музыка. Вы запоминаете город и закрываете глаза.

Меня удивило, как он сказал: «Играет громкая музыка», когда никакой музыки не было. Стояла тяжелая, жаждавшая разрядки тишина, и даже троллейбусы в маленьком городе не издавали звуков, трогаясь со своих остановок.

Инкерман сидел возле самого Левого моря, Тори – у Правого, Феодосия – посередине. Стул Керчи находился на окраине, где мы любили отдыхать, и я обратил внимание на странное отличие маленького города под нами от настоящего Севастополя: на фиолетово-черном пустыре не оказалось никакой Башни. Это была равнина, безжизненная и пустая, лишь беспомощно тонкие черные прутики изображали сухой куст. Во всем этом присутствовал какой-то зловещий символизм, но я не мог понять какой. Передо мной лежал весь наш город, все, что в нем было, и другого быть не могло. Но каким он стал, каким он нам увиделся теперь!

Стул, на котором сидел я сам, возвышался над Точкой сборки, за моей спиной была чернота, перед глазами – весь город. Я мог бы дотянуться вниз рукой и схватить Точку сборки, вырвать ее из поверхности – или хотя бы попытаться. Но было страшно. Я лишь всмотрелся во флаг красного цвета, который украшал маяк. В реальности флага не было, и тем любопытнее стало, зачем он здесь, что означает. Но черные буквы, которые обнаружил на флаге, ни о чем мне не сказали. Там было написано «Севмаф». Я закрыл глаза.

– Город устал от земных дел, он поднимает голову и смотрит в небо, – продолжил голос. – И вы смотрите в небо. Вы смотрите в ставшее черным пустое небо.

Сперва мы молчали, лишь тяжело дыша. А потом голос снова заговорил, но гораздо громче, чем прежде. Мне почудилось, будто в нем проснулся гнев, проснулась сила.

– И только один не смотрит, – громогласно объявил он. – Только один!

Почему-то я совсем не раздумывал; сомнений не было: кому, как не мне, быть этим одним? Я осторожно осмотрел своих друзей, но вместо глаз увидел лишь вздернутые подбородки.

– Город смотрит в небо, весь город смотрит в небо, – снова став мягким, голос убаюкивал моих друзей, гипнотизировал их. Но не меня: я жадно всматривался в улицы, я представил себя бегущим по ним, летящим над ними, я видел каждый уголок и весь Севастополь. Я не знал, что мне нужно увидеть, я искал.

– Город смотрит в небо и не видит, – вкрадчиво продолжал голос. – Совсем не видит, потому что не туда смотрит.

Я ускорил «бег» своих глаз, мобилизовал все внутренние силы, я сосредоточился на городе, на моем родном городе, забыв, что есть что-то еще. Но я все равно не видел.

– Чего не видит? – не выдержал, закричал я и тут же, едва закрыв рот, наткнулся взглядом на маленькую фигурку – она шустро перемещалась по улицам, пересекая перекрестки и лишь изредка останавливаясь возле калиток. Фигурка тянула голову, заглядывала за заборы.

– Как едет мелик, – раздался подобный грому торжествующий голос сверху. И я содрогнулся. Действительно, у маленькой фигурки в ногах было белое колесо. Это казалось невероятным: никогда в Севастополе никаких колес не было – не было и не могло быть.

– Это неправда! – воскликнул я.

– А что он делает? – не обращая внимания на мою реплику, спросил голос.

Я наблюдал за человечком на колесе. Разглядеть его лицо было невозможно, но я увидел кучерявые волосы на его голове: похоже, человек давно не стригся. И опять же, у нас в Севастополе так никто не ходил. Откуда мог взяться этот странный человек в реальном Севастополе, зачем он там? «Но это не мой город, это только его модель, – успокаивал я себя. – Этого нет, нет». А кучерявый человечек выехал на Широкоморку и стремительно двигался куда-то в сторону стула Фе.

– Он смотрит, нет ли избранных, – пояснил голос. Он стал заметно тише, и во мне родилось подозрение, что его последние слова слышал лишь я один. – Нет ли в городе избранных.

Внезапно в центре города, прямо под стулом у Фе, что-то вспыхнуло настолько ярким светом, что я не смог его терпеть и зажмурился. Но свет проникал и через закрытые веки, он ослеплял собой – глазу и голове стало вдруг нестерпимо больно, а потом…

Потом началась третья игра. Но она оказалась самой неинтересной. На сей раз мы никуда не летели, после вспышки ослепляющего света глазам вдруг стало мягко и тепло, и я опасливо открыл их. Мое положение в пространстве не изменилось: я все так же сидел на стуле, а стул располагался на твердой поверхности. Но изменилось само пространство. Да и стул оказался совсем другим – он уже не возвышался и не поражал своим размером, это был обычный стул для обычного человека, каким, конечно же, я и являлся. Вокруг было темно, только столп бледно-желтого света освещал меня, сидевшего на стуле, очерчивал круг на черном полу. В правой руке я нащупал рычаг.

Мне не с кем было говорить, советоваться – я не видел и не слышал никого из своих друзей, – мне нечего было делать еще, не на что даже смотреть. И я дернул рычаг. Пространство развернулось передо мной объемными кубиками и сложилось в цельную объемную картинку, которую я сразу же узнал.

Это было подземелье. Позади меня уходил вдаль узкий коридор, по которому мы попали в первое помещение Башни, оставив позади Левое море, пещеру, факелы. Впереди – пять кресел, приготовленных для нас, маленький зал с высоким потолком и трибуну, за которой стояла женщина. Конечно, я узнал Ялту – она смотрела на меня и улыбалась, но ничего не делала, не