Фортуна Флетчера - Джон Дрейк

— Нет, — ответил я.

— Что ж… неважно, голубчик, — ласково сказала она, — это совсем неважно. Совсем нет. Всем ведь надо когда-то начинать, правда? — И она наклонилась, подняла мой подбородок и поцеловала меня.

Если я проживу тысячу лет, я никогда не забуду этого мгновения. На этот раз по мне пробежала такая дрожь удовольствия, о какой я и мечтать не мог. Затем понемногу, дюйм за дюймом, она извивалась, двигалась, расстегивала и расшнуровывала, пока между нами ничего не осталось, и ее кожа горячо прижалась к моей. Наконец, умело, как любой рулевой, она направила меня глубоко внутрь себя, и я чуть не сбросил ее с себя в неистовом порыве своей первой любви.

И не прошло и десяти минут, как я снова зарядился и приготовился, а она крепко держалась, откинувшись на мои колени, и хохотала до упаду, пока я вновь неистово двигался. И на этот раз не было ни капли смущения.

Последующие дни прошли в одном большом загуле с выпивкой и женщинами, пока я завершал свое образование как моряк. Так все и продолжалось, пока деньги, попавшие на корабль, пройдя через временное владение команды, не нашли свой предначертанный дом у городских девиц и еврейских торговцев, которые приходили на борт вместе с ними, принося все те дешевые и кричащие товары, которые так любят покупать моряки. Полагаю, со среды до следующего воскресенья «Фиандру» обчистили дочиста. Для моряков деньги были чем-то, что сваливалось с неба и предназначалось для траты в чудовищном разгуле.

К воскресенью торговцы и большинство женщин ушли. Все, что осталось, — это несколько дешевых, дрянных часов от евреев, несколько ярких воспоминаний и несколько случаев для хирургической ртути. Я говорю, что большинство женщин ушли, ибо пятьдесят или шестьдесят остались на борту по своей воле. Некоторые действительно были женами матросов и использовали эту возможность, чтобы навестить своих мужчин. А некоторые были девушками, которым приглянулись возлюбленные, и они не хотели их пока покидать. К моему горю, Полли Гримшоу не была одной из них. За те несколько дней я влюбился в нее по-настоящему и хотел удержать ее навсегда. Я хотел ее за ее сверкающие глаза, за ее густые черные волосы и за дрожь, пробегавшую по моей спине, когда она смеялась.

— Я вернусь и женюсь на тебе, Полли… — сказал я. — Я буду о тебе заботиться…

— Конечно, голубчик, — ответила она, не без сочувствия, хотя и слышала эти слова тысячу раз.

А потом она уже была за бортом, в шлюпке, и лодочник отталкивался от борта. Он поднял парус, чтобы поймать береговой бриз, а я забрался на такелаж, чтобы в последний раз увидеть ее, пока она не исчезла.

Я горько плакал. Я не только потерял свою любовь, но она обчистила меня так же основательно, как самого тупого и глупого матроса на корабле. Она пробила мою врожденную осторожность в денежных делах и унесла мое жалованье и всю мою с трудом заработанную прибыль от рома и табака. Меня! Она сделала это со мной! Впрочем, всегда оставался запас припасов, отложенный мной и боцманом. Я вытер слезы и пошел его искать. Пришло время превратить их в наличные.

К счастью, вскоре мы попали в руки именно тех людей, которые могли ускорить это дело. Когда большинство шлюх покинуло корабль, снова появился капитан Боллингтон, стремясь начать ремонт. Насколько я знаю, он не принимал участия в оргии и позволил ей идти своим чередом, как и планировал.

И вскоре началось оживленное хождение туда-сюда портовых чиновников, торговцев и ремесленников всех мастей. Наши повреждения под палубой были устранены, на борт были приняты новые припасы, и, наконец, «Фиандру» пришвартовали к плавучему крану, оснащенному огромными стрелами для поддержки фок-мачты, пока ее снова надежно не установили на киль.

Среди всех торговцев, приходивших на борт, мне нетрудно было найти подходящего покупателя, и я еще больше впечатлил боцмана, договорившись о более выгодных условиях для наших припасов, чем он когда-либо мог мечтать. Фактически, это полностью изменило баланс в моих с ним отношениях. Он был так ослеплен перспективой бесконечных сделок такого рода, что с тех пор стал больше походить на моего служащего, чем на моего начальника, хотя, конечно, я оставался к нему почтителен. Здравый смысл диктовал это новичку в отношениях с ветераном, уорент-офицером. Было бы так легко и так глупо расстроить его и все испортить. Но я всегда был вежлив, и в результате он делал в точности то, что я хотел. (Предлагаю это вам, молодежь, в качестве урока.)

Первым плодом этой новой ситуации стала чудесная возможность вернуться к той другой, лучшей жизни, от которой меня оторвали. Вы заметите, что я несколько преуспел на борту «Фиандры» и нашел способ заработать немного денег. Но продажа корабельных припасов, хоть и хорошее дело само по себе, была мелочью по сравнению с тем, чего я мог достичь на берегу. И была еще темная сторона. В глубине моего сознания всегда таился страх перед тем, что я сделал на борту «Булфрога». Так что чем скорее я вырвусь из лап флота, тем лучше. Тогда мир будет моим. Я смогу сменить имя, уехать туда, где меня никто не знает, и навсегда похоронить возможность быть привлеченным к ответу за боцмана Диксона. В конце концов, думал я, в имени Джейкоб Флетчер нет никакой особой ценности.

20

Теперь я вижу, что вы были слишком правы, обличая эту женщину. Если моя жена узнает, что я наделал, то адские муки станут моим уделом.

(Письмо от 1 апреля 1793 года к мистеру Ричарду Люси от мистера Натана Пенденниса из Клеркс-Корт, Лондон.)

*

В воскресенье, 31 марта, почти через неделю после того, как он с позором отправил Эдварда Люси домой к отцу, мистер Натан Пенденнис присутствовал на божественной службе в церкви Сент-Джайлс. Обычно Пенденнис получал большое удовольствие от посещения церкви. Он внимательно слушал проповедь и наслаждался музыкой, если она была. Но сегодня он был рассеян и не мог сосредоточиться.

Дело в том, что ему не хватало молодого Люси. Работа, которая так нравилась Пенденнису, когда их было двое, стала для него одного обузой. Не с кем было обсудить события дня. Не было восхищенной аудитории, которая бы хвалила его за мастерство и энергию. И, несмотря на все усилия