Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

Как и всегда, король не упустил случая блеснуть искусством прощального слова. Но эта малая победа досталась дорогой ценой; он позже признавал: «Когда дверь за ним захлопнулась, меня осенило: этой невинной, на первый взгляд, просьбой я совершил роковой шаг, предопределивший мою участь. Ибо, попросив [Болдуина] узнать мнение британского правительства и правительств Доминионов, я тем самым добровольно связал себя цепями безоговорочного подчинения их “совету”»[532].

Бивербрук покинул Англию 14 ноября, взяв курс на Нью-Йорк, а оттуда – в клинику Аризоны, чтобы провести время в покое и подлечить астму, но уже через четыре дня его настигла телеграмма от Монктона, гласившая: «Общий друг считает ситуацию неотложной и будет рад твоему немедленному возвращению». Заинтригованный до крайности, Бивербрук телеграфировал в ответ: «Для подготовки к работе не мог бы ты прояснить, что послужило спусковым крючком кризиса именно сейчас?» Монктон был краток: «Друг объявил властям о своем окончательном решении, как только убедился, что путь свободен. Сейчас они обдумывают дальнейшие шаги, и твой трезвый взгляд помог бы оценить складывающуюся ситуацию»[533]. Вскоре Бивербрук получил схожие по смыслу телеграммы и от самого Эдуарда. Магнат позже писал: «По сути, [Король] вопрошал, что ему делать… Мне было дано понять… мое присутствие необходимо для совета… Я тут же уточнил, ограничится ли совет, которого от меня ждут, газетными публикациями. Ответ был “Нет”, совет должен выйти за эти рамки, и в случае необходимости мне будет предоставлен доступ к любой дополнительной информации»[534].

Осознав беспрецедентность происходящего, Бивербрук незамедлительно вернулся. Еще в октябре всем было известно, что он не испытывает особого уважения к Эдуарду. Николсон узнал от преданного придворного Улика Александра, что неприязнь Бивербрука к королю проистекает из зависти и что он «ненавидит все, что, как ему кажется, он не может уничтожить»[535]. Однако теперь мишенью стала сама монархия. Бивербрук с напускным простодушием писал: «Этот колоссальный натиск со всех сторон поверг меня в замешательство… Это натолкнуло меня на мысль, что по возвращении я смогу обрести влияние и стать решающим фактором в разворачивающейся ситуации»[536].

Не теряя ни минуты, Бивербрук устремился в Форт Бельведер, прибыв туда уже 26 ноября. Первые слова Эдуарда при встрече, которые он произнес, «сжимая его руку», были: «Вы сотворили для меня добро, и я буду помнить это вечно»[537]. В неопубликованных строках своих мемуаров Бивербрук отмечал: «Он встретил меня прямо у порога, этим одним жестом выдав свое крайнее смятение». Подумать только: король Англии в роли просителя перед газетным магнатом – немыслимо! Но времена настали переломные, и привычный уклад жизни рухнул в одночасье. Казалось, возможно все.

За ланчем – Бивербрук, верный своей диете, заказал особое меню – Эдуард ввел гостя в курс дела, очертив расстановку сил: кто готов поддержать его и Уоллис, а кто – встал в оппозицию. Дафф Купер, лорд Ротермир и Черчилль числились «верными», Болдуин, Сэмюэл Хор и бо́льшая часть Кабинета министров – куда менее надежными. Однако король возлагал надежды на Клемента Эттли, лидера лейбористов, полагая, что тот склонен поддержать идею морганатического брака, что могло бы стать решающим козырем в игре. Заручившись поддержкой Эттли, Эдуард мог бы даже допустить падение правительства Болдуина, которое, возможно, и сам предвидел как неизбежное. В сценарии, где Черчилль возглавил бы оппозицию, а Эттли занял кресло премьер-министра, парламентское большинство против брака рассыпалось бы, как карточный домик[538]. Эдуард теперь верил – или, по крайней мере, Бивербрук уверял в этом в своих записях, – что приемлемое решение его дилеммы найдено.

Магнат, однако, не разделял его оптимизма. Позже он сетовал на «ощутимый недостаток откровенности» со стороны Эдуарда в его прежних разговорах с Болдуином о своих намерениях, и на то, как король «дискредитировал»[539] себя, по сути, солгав о своих планах в отношении Уоллис. Поэтому Бивербрук попытался резко сменить тон беседы, словно обрушиваясь на провинившегося редактора, требуя переписать статью. Его совет королю, произнесенный тоном, не терпящим возражений, состоял в том, чтобы отказаться от идеи морганатического брака, поскольку Болдуин и правительство отвергнут его и это низведет Эдуарда до положения беспомощной пешки. Но, как он тут же подчеркнул, в этом нет никакой нужды. Король по-прежнему – властитель Британии, и в истории еще не было прецедентов, когда исполнительная власть отстраняла монарха от трона из-за разногласий в вопросах его личной жизни. Единственным сопоставимым примером служило дело Карла I, но никто в здравом уме не желал повторения смуты и прихода к власти нового Кромвеля, особенно в условиях надвигающегося международного кризиса.

Бивербрук был искушен в искусстве realpolitik[540]. Он предположил, что Болдуин и Кабинет министров скорее уступят в вопросе брака короля с Уоллис, нежели допустят падения правительства, и что, проявив выдержку, динамику власти можно будет обратить вспять; для этого требовалось лишь терпение и непоколебимость. Прощаясь, он дал Эдуарду совет: найти союзника в правительстве, указав на Даффа Купера как на наиболее благожелательно настроенную и влиятельную фигуру в Кабинете, и не пренебрегать советами Уолтера Монктона. В последнем, по крайней мере, он был искренен и давал дельный совет. О чем он умолчал, так это об истинных масштабах своих замыслов. Как он позже писал, «Король должен победить, а Болдуин должен быть повержен»[541].

Вражда между Болдуином и Бивербруком была воистину легендарной. С тех пор как Болдуин, обрушившись на него с гневной тирадой о «власти без ответственности», заклеймил его своим непримиримым противником, разъяренный газетный магнат не упускал ни единой возможности направить свои издания на борьбу с ним и с неутомимым рвением подтачивал его авторитет и отравлял его премьерство. Как писал Бивербрук, к 1936 году ему казалось, что «крах [Болдуина] неминуем. Он утратил доверие в политическом смысле. Его падение … было вопросом времени, и пасть он должен был бесславно»[542]. Болдуин со своей стороны являл собой образец английской сдержанности, но однажды признался Гарольду Николсону: «Я не питаю ненависти ни к кому, мой дорогой друг, но есть несколько человек, которых я презираю»[543].

Кризис отречения стал идеальным полем брани для этой застарелой вражды двух титанов, с Эдуардом и Уоллис в роли безмолвных пешек на шахматной доске истории. Как проницательно заметила Хелен Хардинг, «лорд Бивербрук сумел обратить отношение короля Эдуарда в совершенно иррациональную, всепоглощающую желчь… [Он] использовал последнего как невольное орудие в своей личной войне против Болдуина»