Яркие люди Древней Руси - Борис Акунин

Подъезжает всадник, кричит снизу: к Владимиру-хану пожаловал Итлар-хан с мирною беседой. Выезжай, князь, к шатру с одним боярином, Итлар-хан тоже будет сам-второй с Кытан-опо́й, своим ближним советником, а дружина его к опушке отъедет. Ничего не бойся. Ты Итлар-хана знаешь, он своего слова не рушит.

И правда. Поставив шатер, все половцы назад к лесу подались, остались только двое: один в красном доспехе, какой только Итларь носил, другой во всем черном.

Выехал я из ворот вдвоем с Ратимиром, который в ту пору был у меня правой рукой.

Сели вчетвером на конские шкуры, по-половецки. Говорили только мы с Итларем. Его боярин Кытан, старый, седой, похожий на матерого волка, и мой Ратимир молчали.

– Давно я тебя приметил, Владимир, – сказал хан. – Из всех русских князей ты самый мудрый. Знаешь, когда меч вынимать, а когда в ножны класть. Ведаешь, что мир лучше войны. Умеешь своего часа ждать. Я тоже умею. После Тугар-хана у нашего народа каханом стану я. Меня все орды больше, чем его, любят. Вашим народом Святополк тоже проправит недолго, он слаб. Каханом русов станешь ты. Давай в мире жить – не врагами, а братьями, спиной к спине, друг друга не боясь. Что нам делить? Половцам нужен хлеб – ты мне дашь хлеба. Русам нужны воины против поляков, венгров и греков – я тебе пришлю воинов. Как ты про это думаешь?

Хорошо думаю, ответил я. Итларь мне очень понравился. Лицо у него было открытое, взгляд прямой, и речь тоже без кривизны. Прикидываю: с таким союзником и мне будет ладно, и Русской земле. Дед Ярослав так же со своим братом Мстиславом жили: один лицом на запад, второй лицом на восток.

– Давай с тобой кровью обменяемся, названными братьями станем, – говорит Итларь. – А придет весна – поженим твоего сына Святослава с моей дочерью Илдыс.

Достал он чашу, налил туда из меха кобыльего молока, надрезал себе запястье, излил кровь. Я сделал то же. Выпил он половину, и я половину. Обнялись. Такой у половцев обычай, когда двое братаются.

– Ты мне теперь дорогой брат, – сказал Итларь.

– И ты мне брат, – ответил я.

Говорю ему:

– Что тебе в студеном поле лагерем стоять? У меня в городе избы натоплены, переночуешь в тепле. А завтра по заутрене пойдем в наш храм, сотворим крестное целование перед Христовой иконой. Стали мы с тобой братья по-половецки, станем братьями и по-русски.

Второго, Кытан-опу, тоже пригласил. Городок не велик, говорю, но в тесноте – не в обиде. Согреетесь.

А был конец зимы, Сыропустная неделя. Холодно, по снежному полю поземка.

Итларь мое приглашение с благодарностью принял, а Кытан лишь теперь уста разомкнул.

– Мы ночевать на снегу привычные, – говорит. – В ваших деревянных домах нам душно. И ты, хан, не езжай.

Итларь ему: я уже слово дал и назад не возьму, не стану своего брата Владимира обижать.

Кытан тогда: коли ты у русов заночуешь, пускай и хан Владимир своего сына в наш стан пришлет. Если отроку на половчанке жениться, пусть обвыкнет к нашей жизни.

Мы с Ратимиром переглянулись. Осторожен старый волчина, заложника хочет. Что ж, можно понять.

Так и сговорились. Итларь с малой свитой в городе встал, с почетом, а мой Святослав, ему в ту пору было семнадцать лет, отбыл к Кытану.

До вечера я пировал в Переяславе с Итларем. Вспоминали прошлое, говорили про будущее. У меня, ты знаешь, братьев много – и родные, и единокровные, и двоюродные, но ни с кем из них мне не было так лепо, как с половчанином. Разошлись за полночь, уговорились утром вместе завтракать в тереме у Ратимира, а после в храм идти.

Но в глухой час, задолго до рассвета, прискакал из Киева боярин Славята, который при Святополке был, как у меня Ратимир.

Говорит: “Великому князю стало от Тугоркана ведомо, что хан Итларь к тебе едет с малой дружиной”.

“Здесь он уже, – отвечаю, – у меня гостюет, а дружина его в поле”.

Славята обрадовался. Это, говорит, Божьим промыслом так устроилось, делу в облегчение. Повеление тебе от великого князя: Итларя убить. На то воля Тугоркана. Сам он Итларя извести не может, боится половцев. Коли мы каханову волю не исполним, будет нам лихо. Тугоркан великого князя из Киева прогонит, и великий князь тебе того не простит. Придет сюда, в Переяслав, взыщет.

Я взволновался.

– Не могу я такого вероломства учинить, я поклялся Итларя по-братски любить! Великий грех клятву преступить. А еще сын мой Святослав у половцев в заложниках. Не стану я убивать Итларя!

Но главного-то не говорю – что Итларь мне люб и что мы с ним срядились вместе править: я Русью, он степью.

Тут Славята, он был острого ума, на меня воззрился. Уже не столковался ли ты с Итларем великокняжий стол себе забрать? Гляди, Владимир, по острому ножу ходишь.

Куда мне было деться? Вся моя дружина много пятьсот копий, а у Святополка в Киеве пять тысяч. Ему только чихнуть, и нет меня.

Поворачиваюсь к Ратимиру – выручай.

Он говорит:

– Княже, клятву ты давал не перед Исусом Христом, а по степному обычаю. Нарушить ее душе не в погубление. А сына твоего мы вернем, не печалься. Сейчас возьму самых ловких воинов, подкрадемся к половецкому стану и уведем княжича. Поганые раньше света не подымаются, а светает зимой поздно. Пока они хватятся, мы тут уже управимся. Итларь ко мне завтракать придет еще затемно, до заутрени. Коли тебе неохота видеть, как мы его кончать будем, оставайся дома. Я сам всё исполню.

Вижу я, что даже ближним боярином покинут, один остался. Говорю, как за соломинку хватаясь:

– Итларь – из витязей витязь. Его в рубке никто одолеть не может. И челяди у него хоть мало, но богатырь к богатырю. Ну, как они отобьются и через ворота уйдут? Навлечем мы на себя великую беду. Святополк от меня открестится, половцы возненавидят за вероломство, и тогда всему конец. И совесть свою погублю, и жизнь.

– Не успеет Итларь из ножен саблю вынуть. Доверься мне, княже, – сказал на это Ратимир. – А тебе выбрать надо, каким ты хочешь быть: малым или великим. Кто свою совесть бережет, великим не станет.

И всё Ратимир исполнил, как обещал. Ночью выкрал у половцев Святослава. На рассвете, когда Итларь пришел к накрытому столу, Ратимиров сын, он был первый на всю дружину стрелок – пустил через малое оконце, прорубленное в потолке, каленую стрелу, прямо хану в сердце. И упал Итларь мертвый,