Командиры кораблей - Сергей Адамович Колбасьев

В таком виде его застал рассыльный из штаба с приказанием немедленно явиться к командующему.

Он вымыл руки и решил переодеться, но почувствовал, что нужно кончать сразу. Кое-как почистился и пошел. Когда шел, думал о том, что на свой корабль едва ли вернется.

На «Ильиче» постучался в ту самую каюту, в которой еще накануне сидел Иван Шадринский, и услышал глухой голос:

— Войдите!

Решительно вошел, но сразу остановился, пораженный тем, что увидел.

За столом, сгорбившись, сидел широкоплечий человек в кожаной тужурке. Это, конечно, был Семен Плетнев, но почти неузнаваемый. У него на палец отросла борода, скулы резко выступили вперед и лицо стало совершенно серым с черными провалами глаз.

— Здравствуйте, товарищ Бахметьев, — медленно сказал он. — Давненько не видались.

Всего лишь несколько минут тому назад такое вступление показалось бы Бахметьеву зловещим, но сейчас он думал о другом:

— Что с вами случилось?

Плетнев встал и протянул руку. Она была сухой, но всё-таки очень сильной, и Бахметьев пожал ее с радостью.

— Пустяки. Прихворнул малость, однако выжил. Садитесь, пожалуйста.

Бахметьев сел. Теперь он забыл всё, о чем только что думал. Он видел перед собой человека, с которым так много пережил, и был очень рад, что его видит. Ему становилось хорошо от одного присутствия Семена Плетнева. Хорошо и совсем спокойно.

Но внезапно он густо покраснел.

— Мне очень стыдно перед вами, — с трудом сказал он. — Тогда, в Гельсингфорсе, у меня не хватило силы отказаться.

Плетнев, не поднимая глаз, раскрыл коробку папирос и пододвинул ее к Бахметьеву:

— Смешные тут пароходы. Верно? — Подумал и добавил: — И порядка как будто маловато… Закуривайте.

Бахметьев не ответил. Ему нечего было отвечать. У него было такое ощущение, как будто он с размаху вломился в открытую дверь. Чтобы восстановить свое равновесие, он взял папиросу и размял ее пальцами.

— Завтра к вечеру должны прийти еще две канонерские лодки, — всё так же медленно продолжал Плетнев, — «Беднота» и «Карл Маркс». Значит, всего их будет пять штук.

Он определенно не хотел вспоминать о той гельсингфорсской истории, и, странное дело, Бахметьеву это было досадно. Может быть, оттого, что ему самому такого труда стоило о ней заговорить.

Нет. Чепуха. За эту забывчивость нужно было быть только благодарным. Бахметьев тряхнул головой и сказал:

— Да. Пять штук.

— Пять, — повторил Плетнев. — Конечно, некомплект команды и всякие неполадки по материальной части, но что-нибудь сделать можно. Вы примите от военмора Малиничева командование дивизионом, а потом мы с вами подумаем, как его наладить.

— Я? Командование дивизионом? — Бахметьев даже поперхнулся табачным дымом и закашлялся. Такого оборота дела он никак не мог ожидать.

— Вы, — ответил Плетнев и, подумав, добавил: —Сегодня.

Странно, что в бывшем матросе была та уверенность, которой не хватало бывшему капитану второго ранга Шадринскому. Пожалуй, флотилия и в самом деле выиграла от такой замены. А дивизионом, слов нет, любопытнее было командовать, чем одной лодкой.

— А как же Малиничев?

— Малиничев? — И Плетнев задумчиво потер подбородок. — Он будет у вас командовать какой-нибудь лодкой. По вашему усмотрению.

Бахметьев вскочил на ноги:

— Но ведь я же не могу. Он старше меня. Гораздо опытнее и вообще… Был лейтенантом, когда я еще учился в корпусе, и только что был моим начальником. Я не смогу отдавать ему приказания.

— Садитесь, пожалуйста. — Плетнев поднял глаза, и в глазах его была легкая усмешка. — Кто-то мне рассказывал, что нынче нельзя судить о командире по его бывшему чину. Верно это?

Бахметьев сел. Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Должно быть, Ярошенко передал его слова Плетневу, и теперь он никак не мог от них отречься. И вообще не знал, что ему делать.

— Ну вот, — сказал Плетнев. — Когда вы были мичманом, я у вас служил простым минером. А теперь я командующий и свободно могу отдавать вам приказания… Сегодня, как полагается, вместе с Малиничевым подайте рапорты.

— Есть. — И, чтобы скрыть свое смущение, Бахметьев принялся раскуривать потухшую папиросу.

— Приказ получите в распорядительной части. Он у них готов. А комиссаром останется у вас Ярошенко. Вы хорошо с ним живете?

— Очень.

— В порядке, значит. — Плетнев наклонился вперед и через стол протянул руку. — Потолкуем с вами в другой раз, а сейчас пришлите мне товарища Лобачевского. Будьте здоровы!

Бахметьев вышел в коридор и так же осторожно, как и накануне, закрыл за собой дверь. Только теперь у него были совсем иные мысли. И первая — что выслушивать приказания от бывшего матроса оказалось вполне просто.

8

В каюте было темно и душно. Плетнев лежал с закрытыми глазами, но уснуть не мог.

Дела на флотилии обстояли плохо. Бестолочь, перемноженная на отвратительное снабжение, а людей нет и не предвидится.

Можно ли наладить хоть какую-нибудь корректировку огня с берега? Как быть с проклятыми дровами, которых всегда не хватало? Какие меры принять против возможного прорыва неприятельских кораблей?

Со всех сторон была сплошная путаница нерешенных вопросов, а кое-какие сотрудники штаба сидели с поджатыми губами и вовсе не спешили помочь. А другие, вроде Лобачевского, просто были бездельниками.

Впрочем, всё это он предвидел заранее и теперь жаловаться на свою судьбу не собирался.

«Боевые действия ограничивались обоюдным обстрелом позиций и налетами авиации с обеих сторон» — это была фраза из его последнего донесения в Москву.

Нет, какие уж там обоюдные налеты! Своя авиация просто никуда не годилась. Самолетов было порядочно, но летать могли всего лишь штук десять, двенадцать, да и те плохо.

Люди? Людей винить не приходилось. Черт знает в каком виде были сами машины, и механики работали круглые сутки, чтобы хоть как-нибудь привести их в порядок. А летчики за отсутствием бензина летали на мерзости, которая называлась «казанской смесью» и от которой всё время скисал мотор. Люди были героями.

«Боевые действия ограничивались обоюдным обстрелом позиций…»

Во время последнего обстрела на плавучей батарее «Урал» в канале орудия разорвался снаряд. Троих совсем разнесло, а несколько человек просто полетело за борт, и их пришлось вылавливать. Но самое страшное было потом. Пламя от взрыва проникло в трюм, где хранилось штук триста снарядов.

Он стоял на крыше рулевой рубки и в бинокль всё это видел, точно на экране кино. И также ничем не мог помочь.

Когда-то он испытывал нечто подобное. Может быть, это было в бою на «Джигите», а может — в полубреду в теплушке эшелона. Но теперь это было хуже, чем когда-либо. Его корабль без паров стоял ошвартованный к пристани,