Урманов дар - Женя Гравис

Сорока хрипло каркнула и наклонила голову, будто подзадоривая: давай, мол, прыгай ко мне, если рискнешь. «Ну что, взлетишь, кляча?» – пронеслось в его голове. Тишка вздохнул. Он знал, что не осмелится.

С того берега пахло зверем – диким, чужим. Следы там были свежие, а земля промята.

В кустах за Тишкиной спиной послышались голоса.

– Ни черта тут не пройти, – с досадой сказал Данька, продираясь сквозь колючие ветки наверх, к мосту. – Все гнильём завалено, и обрыв слишком крутой.

– У меня тоже, – ответила Ульянка, поднимаясь с другой стороны. – Там вообще бурелом. Нет обхода.

– Значит, придется идти назад и искать другой путь, – Данька обернулся и увидел, как тропу, по которой они только что пришли, заволакивает сизый туман.

Он был похож на дым от сырого костра, становился плотнее, гуще – не просто стлался, а как будто лез по земле, ощупывая корни, камни, стволы.

– Даня, что это? – Ульянка тоже заметила туман и попятилась, ступив на мост. – Мне страшно.

– Не бойся, – он и сам чувствовал неясную тревогу, но вида старался не показывать. – Просто туман.

В это мгновение в сизой зыбке что-то вспыхнуло: два огонька. Потом ещё пара рядом, и еще одна… Огни были блеклые, мутные и довольно зловещие. Потом в тумане зашуршало. Послышались слабые, хлюпающие шаги – как будто тяжелое существо плетётся, проваливаясь в грязь. Данька сглотнул и тоже попятился, потянулся к мешку на Тишкиной спине – за топориком.

– Там кто-то есть… – прошептала Ульянка, еле дыша.

– Слышу, – таким же шепотом ответил Данька, доставая топор. – Отойди к краю.

Шаги замерли, но огоньки остались, как и чье-то тяжелое сиплое дыхание. Туман мягко шевелился, подползая ближе.

Сорока с той стороны моста каркнула коротко и взвилась вверх, будто показывая: только вперед, назад нельзя.

– Даня, ну, что ты стоишь? Сделай что-нибудь! – Ульянкин шепот стал отчаянным. – Неужели мы тут умрем? И нас съест это… господи, я даже не знаю, кто там в тумане!

– Дай подумать, – глухо ответил Данька и хотел сорвать травинку, но понял, что на мосту никакой травы не растет.

В голову как назло ничего не приходило. Конечно, топор в руке внушал какую-то уверенность. Но что сделаешь один с топором, когда вокруг на два шага ничего не видно и не знаешь, что за чудовище притаилось в тумане? Стоит разделиться – и конец. Считай, все пропадут.

Он подошел к коню и погладил шею:

– Тишка, нужна твоя помощь. Видишь, что вокруг творится?

Конь кивнул.

– Попробуем прорваться назад через туман. Ты уж вынеси нас, постарайся. Сможешь? Я знаю, что сможешь, ты сильный конь. Ничем не хуже Тулпара. Сейчас на тебя вся надежда, понимаешь?

Данька гладил морду и заглядывал в глаза. И Тишка понимал: волнуется парень сейчас не за себя, а за него и девчонку. Тревожится, что не сумеет защитить обоих. А что может в такой опасной ситуации обычный конь? Бежать.

– Ты мой лучший друг, – Данька обнял коня за шею и прижался щекой. – Помнишь, почему я тебя выбрал? Потому что мы похожи. Ты был никому не нужен, и я тоже. А теперь мы есть друг у друга. Ты справишься, я верю. Мы все спасемся.

Тишка снова кивнул и вдруг почувствовал, как в глазах знакомо заполыхало – как будто огнем. Но пламя появлялось лишь ночью, в обличье Тулпара. А Тишку сейчас тоже жгло изнутри, и он не мог понять, почему. Что-то проснулось в груди от Данькиных слов – простых, но искренних. Настоящую правду за столько лет он научился распознавать безошибочно.

Тулпаром люди восхищались всегда – зачастую с оттенком страха и тщеславия. Тишка почти никогда не удостаивался доброго слова – его дневное присутствие терпели, как досадную помеху. Тишку никто не любил. А этот паренек, кажется, к нему искренне привязался. По-настоящему.

Это было… странно. И почему-то радостно. И одновременно горько. Настолько, что он ощутил, как по щеке скатывается обжигающая слеза. Почти такая же раскаленная, как волшебный огонь Тулпара. Разве могут плакать кони, сделанные из глины и огня?

Конь встряхнулся и показал мордой на свою спину: залезайте, мол. Данька подсадил Ульянку, следом забрался сам и потянул за левый повод, разворачивая коня к наползающему туману.

Тишка дернул головой и остался на месте… Сорока снова каркнула – громко, злобно, и глаз ее опять полыхнул синим. Это тоже был огонь – чуждый, иной, но такой же живой. Если даже в глупой птице есть искра, неужели ее не найдется в «убогом коньке»?

– Тишка! – Данька чуть ли не рвал повод, чувствуя, как Ульянка сзади вцепилась в его рубаху и мелко дрожит. – Что ты встал? Разворачивайся! Оно уже близко! Не успеем!

Тишка остался стоять, упершись в настил всеми четырьмя копытами. Ноздри его раздувались, улавливая запахи. Хвост дергался. Круп нервно дрожал. А внутри вдруг зашевелилась сила: не в теле, не в мышцах, а где-то глубже. Как будто там со скрипом затрещала старая, но ещё крепкая пружина.

Туман сзади подползал все ближе, почти добравшись до настила моста. Шорохи и сиплое дыхание слышались почти рядом. Данька что-то орал в ухо, Ульянка тихо плакала.

Тишка попятился и сделал несколько шагов назад. Нужен небольшой разбег. Так будет чуть легче. Короткий скачок, еще один. Собраться. Пригнуться. Шею вперед. Ноги согнуть. Мышцы напрячь и…

Он оттолкнулся от досок и прыгнул. Мост за спиной хрустнул, но конь уже летел над провалом – неловко, тяжело, но летел.

Ульянка тонко вскрикнула, а Данька лишь успел вцепиться в гриву крепче.

Копыта грохнули по настилу на другом берегу. Доски жалобно затрещали, но выдержали. Конь пошатнулся и все же устоял.

Сорока сорвалась вверх, каркнула – не насмешливо, а одобрительно, как показалось Тишке. А сзади из тумана донесся недовольный вой и рычание.

Глава 21

Глава 21

Лесные заросли кончились неожиданно.

Вот только что по обеим сторонам тропинки высились замшелые стволы – и вдруг за очередным извилистым поворотом исчезли, уступив место низкому подлеску, который так же оборвался через несколько шагов.

Ульянка и Данька стояли на краю большой поляны, которую окружали высоченные деревья, широко разметав длинные ветки. В центре вздымался холм – пологий, мшистый, заросший травой. А перед ним рос дуб – огромный, приземистый, кривой, с