Французский поход - Богдан Сушинский

Поздно ночью Хмельницкого поднял с постели гонец короля. Им оказался поручик Кржижевский. Словно ниспосланный Богом предвестник всех событий и перемен в жизни Хмельницкого, этот поручик появлялся тогда, когда его менее всего ожидали, а исчезал, когда этого менее всего хотели. Как он умудрялся метаться с такой быстротой между Краковом и Варшавой, между партиями короля и королевы, между иезуитами и иезуитоненавистниками — этого полковнику понять было не дано.

— Его величество просит вас, господин Хмельницкий, немедленно, сегодня утром, двинуться ему навстречу, — сообщал он сонному, еще не пришедшему в себя генеральному писарю. — Если вы выступите на рассвете — встреча может произойти, по всей вероятности, в Радоме.

— А посольство во Францию?

— В Гданьск вы отправитесь сразу же после беседы с королем, — как можно тверже объяснил ему Кржижевский. — Кораблем раньше, кораблем позже…

— Так вы сказали: в Радоме?… — Хмельницкий приподнял свечу, осветив лицо поручика, словно она могла помочь вспомнить, где именно расположен этот городишко.

— Если выступите сегодня на рассвете.

— Мы поедем вместе?

— Вас будет сопровождать поручик Ольховский. Король может быть уверен, что вы прибудете в его полевую ставку без излишних неожиданностей, — вежливо заверил полковника Кржижевский.

— Что ж, Ольховский — так Ольховский! Если я верно понял, вы твердо полагаетесь на него. Мы-то с ним не знакомы. Как чувствует себя его величество?

— Более или менее хорошо. Но если речь идет о его политическом самочувствии, то Владислав IV умиротворенно чувствует себя лишь в своем краковском дворце. Всякое возвращение в Варшаву для него губительно. Возможно, именно поэтому его величество желает увидеться с вами еще до прибытия в столицу.

Во дворе, у ворот, призывно заржали кони. Как всякий конник, Хмельницкий воспринял их ржание, как извещение о рассвете и сигнал трубача «по коням».

— Просьба… Приказ, — уточнил полковник, — Владислава IV вызван какими-то чрезвычайными обстоятельствами? — Он наконец, поставил подсвечник на стол и принялся лихорадочно одеваться.

— Все обстоятельства, заставляющие королей требовать к себе генералов и полковников, — чрезвычайны, — устало поведал Кржижевский, опускаясь в ближайшее кресло.

— В этом я не сомневаюсь, — озадаченно согласился полковник, поняв, что никаких сведений, хоть как-то объясняющих интерес к нему монарха, поручик дать не может. — Возможно, перед отъездом вы виделись с королевой?

— Рассказ об этой встрече был бы значительно интереснее другому полковнику, князю Гяуру, — уже едва слышно молвил поручик. — Ольгица, Власта… Если королева прибегает к колдуньям, это всегда не к добру…

— Простите, а кто такая Власта?

Ответа он не получил. Подойдя поближе, обнаружил, что Кржижевский спит, запрокинув голову на спинку кресла, и с каждым вдохом по-детски сонно причмокивает губами.

Спать Хмельницкий уже не ложился, это было бы бессмысленно. Одевшись и погасив свечи, он подошел к окну и, распахнув его, долго стоял, подставив грудь влажной ночной прохладе и глядя на звездное небо. Это были минуты его обычных ночных раздумий, минуты «звездных гаданий».

На рассвете полковник вышел из номера, решив, что бессмысленно будить спавшего в кресле поручика. В качестве адъютанта он решил взять с собой Лаврина Урбача. Только его. Считая, что этот человек может пригодиться ему во время поездки, как никто иной.

Лаврин охотно согласился, однако тотчас же поинтересовался:

— А кто вам посоветовал взять меня?

— В таких решениях я иногда обхожусь без советников, — несколько заносчиво осадил его генеральный писарь. Лаврин понимающе улыбнулся и промолчал, хотя разговор счел неоконченным.

— Это я к тому спросил вас о совете, что попутчик у нас будет особый, — вернулся к нему сотник, уже подводя Хмельницкому оседланного коня.

— Вы имеете в виду поручика Ольховского? Да, он, вместе с двумя другими драгунами, будет сопровождать нас.

Урбач вновь загадочно улыбнулся и не стал вдаваться ни в какие объяснения.