Капитан Темпеста - Эмилио Сальгари

Теперь мы узнали, что под именем капитана Темпеста скрывалась дочь знатного неаполитанского патриция д'Эболи, и отныне будем называть ее принадлежащим ей именем, кроме тех случаев, когда ей необходимо будет продолжать называться капитаном Темпеста.

— Было бы лучше, если бы я никогда не видела этой очаровательной Сирены Адриатики, Венеции, никогда не покидала лазурных волн Неаполитанского залива! — с глубоким вздохом проговорила молодая девушка, ничего не ответив на вопрос араба. — Тогда мое бедное сердце не знало бы этого страшного мучения… О, какая это была чудная ночь на Большом канале, отражающем в себе мраморные дворцы венецианской знати! Он знал, что должен идти на бой с несметной силой неверных, знал, что, быть может, там его ожидает смерть, но, тем не менее, улыбался. Где же он теперь? Что сделали с ним эти чудовища? Может быть, они заставляют его умирать медленной смертью в жестоких пытках? Трудно поверить, чтобы они держали его только в плену,

—его, который был гением-мстителем за всех угнетенных и погубленных турками. О, мой несчастный, храбрый Ле-Гюсьер, где ты теперь и что с тобой?

— Ах, как сильно, должно быть, ты любишь его, синьора? — прошептал араб, не пропустивший ни одного слова из всего сказанного герцогиней д'Эболи, с которой он не сводил горящих паз.

— Сильно ли я его люблю?! — странным голосом вскричала молодая девушка. — О, Эль-Кадур, я люблю его так, как могут любить только женщины твоей знойной родины.

— Если не сильнее! — со вздохом проговорил араб. — Другая женщина едва ли бы сделала то, что сделала ты, она не решилась бы покинуть свой роскошный дворец в Неаполе, не переоделась бы мужчиной, не снарядила бы на свой счет целого отряда воинов и не пришла бы сюда, в город, осажденный чуть не сотней тысяч врагов, где каждую минуту угрожает страшная смерть.

— Да разве я могла остаться спокойной на родине, зная, что, он здесь и что его ожидают страшные опасности?

— А подумала ли ты о том, синьора, кто спасет тебя в тот день когда туркам удастся наконец овладеть крепостью и ворваться в город, чтобы предать его огню и мечу?

— Мы все в воле Божией, — с покорностью отвечала молодая девушка. — Да к тому же, если Ле-Гюсьер будет убит, я все равно ни в каком случае не переживу его.

По бронзовому лицу араба пробежала судорога.

— Так что же я должен делать, синьора? — снова спросил он немного погодя. — Мне необходимо вернуться в турецкий стан, пока еще темно.

— Что ты должен делать? Да, главное, постараться узнать куда девали Ле-Гюсьера. Когда мы это узнаем, отправимся выручать его, понимаешь, Эль-Кадур?

— Хорошо. Завтра ночью я узнаю об этом.

— Буду ли я еще жива до того времени? — задумчиво проговорила молодая девушка. — Что ты говоришь, синьора! — с ужасом вскричал араб. — С чего у тебя такая черная мысль?

— Эх, Эль-Кадур, ведь я здесь не на пиру… Но оставим это. Скажи лучше вот что. Не знаешь ли ты, кто тот турецкий рыцарь, который ежедневно является под стенами Фамагусты с вызовом нас на единоборство?

— Это Мулей-Эль-Кадель, сын дамасского паши. Но к чему ты меня об этом спрашиваешь, падрона?

— К тому, что мне предстоит завтра вступить с ним в единоборство, мой верный Эль-Кадур.

— Тебе? С ним?! — воскликнул араб с мгновенно исказившимся от ужаса лицом. — Да разве это возможно!… Я сейчас же прокрадусь в его шатер и убью его, чтобы он не смел больше беспокоить защитников Фамагусты, главное, мою…

— Не бойся за меня, Эль-Кадур. Мой отец был, ты знаешь, первым бойцом в Неаполе, он научил и меня так хорошо владеть шпагой, что я смело могу померяться с самым лучшим из турецких бойцов.

— Знаю, что ты мастерски владеешь шпагой, но все-таки боюсь за тебя, синьора: Мулей-Эль-Кадель очень опасный соперник. Что или кто заставляет тебя принять его вызов?

— Капитан Лащинский.

— А, это тот польский выходец, который, как мне кажется, питает к тебе за что-то тайную злобу?… От зорких глаз сына пустыни ничто не укроется, и я уже давно разглядел в этом поляке твоего врага, синьора. Неужели это он…

— Да, он. Вот, послушай, что у нас произошло с ним.

И молодая девушка рассказала о своей схватке с поляком.

Эль-Кадур так и подскочил на месте, выслушав этот рассказ. Он испустил такое рычание и его лицо приняло такое дикое и свирепое выражение, что девушка невольно содрогнулась, взглянув на него в эту минуту.

Араб быстрым движением выхватил у себя из-за пояса ятаган, клинок которого ослепительно заблестел при свете факела, и с бешенством крикнул:

— Этот клинок нынешней ночью обагрится польской кровью!… Негодяй не увидит больше солнечного восхода, и тебе не придется выступать против Эль-Каделя, синьора.

— Нет, ты этого не сделаешь, Эль-Кадур! — твердым голосом возразила молодая девушка. — Этим ты только заставил бы всех говорить, что капитан Темпеста испугался и велел умертвить поляка. Нет, милый Эль-Кадур, ты не тронешь Лащинского.

— Так неужели ты хочешь, падрона, чтобы я равнодушно смотрел, как ты вступишь в смертельный бой с этим турком?

— выходил из себя араб. — Чтобы мои глаза увидели твою смерть под саблей торжествующего врага?! Падрона, жизнь Эль-Кадура всецело принадлежит тебе до последней капли крови. Воины моего племени умеют умирать, защищая своих господ. Это уже не раз было доказано, и Эль-Кадур…

— Все это я знаю, мой друг, и верю твоей преданности, но пойми: капитан Темпеста должен показать всему миру, что он никого и ничего не боится, — возразила герцогиня.

— Это необходимо, между прочим, и для того, чтобы скрыть мой пол и мое звание, понял?

— Нет, падрона, я не могу этого понять, — резко проговорил араб. — Но убью этого поляка — вот и все!

— Я запрещаю тебе это, Эль-Кадур!

— Но, синьора…

— Приказываю тебе повиноваться, слышишь?!

Араб опустил голову, и из-под ресниц его полузакрытых глаз медленно скатились две крупные слезы.

— Да, — произнес он глухо, я забыл, что я раб, а рабы обязаны повиноваться.

Молодая девушка подошла к нему и, положив на плечо свою маленькую белую руку, задушевно сказала:

— Повторяю: ты не раб мне, а друг.

— Благодарю, синьора, — тихо проговорил араб, низко склонившись перед своей госпожой. — Я буду делать все, что ты прикажешь, но клянусь тебе, что размозжу голову этому турку, если он победит тебя!… Не можешь же ты запретить своему верному рабу отомстить за тебя в случае, если ты пострадаешь от руки врага?.. Что будет мне за жизнь без тебя!

— Хорошо, мой верный друг, если я умру, делай тогда, что хочешь… Ну, а теперь пора уходить. Скоро начнет рассветать, и тогда тебе трудно будет вернуться в турецкий стан. Иди.

— Иду, иду, синьора, и узнаю, куда девали синьора Ле-Гюсьера. Клянусь тебе в этом!