Шторм Шарпа - Бернард Корнуэлл

те уже победили, а потому, что поверили в возможность победы. В то же время он слышал ритмичные залпы своих людей, а слева вёл огонь 71-й полк, хотя и более беспорядочный. Во всяком случае та его часть, что сохранила рассудок и продолжала держать строй. Потери за батальоном Шарпа росли. Убитые лежали на мокрой траве, большинство раненых оставались рядом с ними, лишь немногим оркестранты помогали добраться до хирургов в амбаре фермы. Он окинул взглядом линию и увидел внезапный фонтан крови, когда ядро прорезало голову колонны. Затем шквал картечи хлестнул по левому флангу врага, и французские крики стихли, хотя барабанщики все еще гнали их вперед. Пятьдесят ярдов, может, меньше.

— Сержант-майор! — крикнул Шарп.

Он не был уверен, что должен делать, знал лишь, что видит британскую линию на грани поражения от французской колонны — ближе к краху, чем когда-либо на его памяти, — и он обязан это остановить.

— Сержант-майор!

Пэт Харпер подбежал из строя.

— Сэр?

— Ты ранен, Пэт? — Правая сторона зеленой куртки Харпера была густо залита кровью.

— Это кровь Пирса. Бедняге попали в шею.

— Мы примыкаем клинки и идем на этих ублюдков.

— Клинки? — спросил сэр Джоэл.

— На языке стрелков это штыки, сэр, — коротко пояснил Шарп, затем глубоко вздохнул. — Южный Эссекс! Примкнуть клинки!

— Примкнуть штыки! — проревел Харпер.

С примкнутыми штыками темп залпового огня замедлится, но Шарп считал, что эту цену придется заплатить.

Он посмотрел на сэра Джоэла.

— Ради Бога, сэр, держитесь позади. Если нас сомнут, садитесь на коня и скачите во весь опор.

Он не стал ждать ответа, а протиснулся между четвертой и пятой ротами, чтобы встать прямо перед батальоном. Он слышал щелчки надеваемых на стволы трехгранных штыков и примыкаемых к винтовкам длинных штык-ножей, затем обнажил свой палаш. В огромных руках Харпера было семиствольное залповое ружье.

— Эта штука заряжена?

— Двойной заряд, сэр. Как советовал тот черный парень.

— Тогда сбросим их с этого гребаного холма.

Шарп гадал, не сошел ли он с ума, решившись на штыковую атаку, прежде чем мушкеты перебили достаточно врагов, но тут увидел, что у большинства французов в первой шеренге колонны в руках были шомполы. Должно быть, они только что выстрелили, а значит, не смогут выстрелить снова, пока не зарядят оружие и не подсыплют порох на полку — дело трудное на ходу.

— Южный Эссекс! — крикнул он. — В атаку!

— Убить ублюдков! — взревел Харпер, и, побежав на врага, Шарп услышал, как его люди выкрикивают свое новое прозвище:

— Убийцы! Убийцы!

Французы остановились. Некоторые хотели перезарядить ружья, но большинство просто увидели надвигающиеся на них клинки и поспешили выхватить свои штыки. Пусть они превосходили батальон Шарпа втрое или вчетверо, вид штыка внушал ужас, не говоря уж о целой линии стали. Еще одно ядро прорезало колонну, перепахав три ряда людей, швырнув их мушкеты и кровь в непрекращающийся дождь.

Шарпу было страшно. Да и только дурак не испугался бы, ведя штыковую атаку на превосходящую массу вражеских войск, но он также ощущал и ликование. Это был его мир, единственное дело, в котором он был действительно хорош. Он понимал, что в нем кипит опасная ярость, ярость от мысли, что он противостоит всему проклятому миру. И он умел драться, видит Бог, он умел драться, и ни один чертов француз не мог устоять перед ним. Сердце колотилось, он знал, что кричит, но что именно сам не ведал и не особо по этому поводу заботился. Его работой теперь было убивать, и он знал свое дело.

Проклятые французы сочли, что побеждают, но Шарп, черт возьми, докажет ублюдкам, как они ошибаются.

Шарп пытался вспомнить, когда в последний раз обнажал палаш в гневе. У большого клинка была деревянная рукоять, становившаяся скользкой от крови, поэтому он купил полоску рыбьей кожи, обклеил ею рукоять и обмотал проволокой. Ладонь была мокрой от дождя, но палаш лежал в руке надежно. Он бежал на шаг впереди своих кричащих людей, высматривая врага, и увидел офицера, сжимающего тонкую пехотную шпагу, а позади офицера французы застыли, не зная, то ли заканчивать зарядку мушкетов, то ли доставать штыки.

— Они покойники! — крикнул Шарп.

— Убивайте их! — отозвался Харпер и нажал на спуск залпового ружья.

Семь стволов абордажного ружья изрыгнули дым и смерть. Французского офицера отбросило назад, и вместе с ним рухнули трое или четверо солдат, открыв брешь в первой шеренге. Шарп прыгнул в нее, выбросив палаш вперед, так что тот вонзился в живот врага. Он вырвал клинок, отбил в сторону мушкет и рубанул снизу вверх, рассекая руку другого солдата. Харпер швырнул разряженное абордажное ружье назад, где оно могло пролежать до исхода битвы, и выхватил штык-нож. Клинок был всего двадцать три дюйма в длину, но орудовал им огромный ирландец, обладавший силой по меньшей мере двух мужчин. Харпер вогнал сталь в живот противника, приподнял его, затем, используя штык-нож, чтобы нести свою жертву, с размаху швырнул умирающего на соседний ряд, сбив с ног двоих, прежде чем высвободить лезвие и полоснуть им по шее еще одного. Он кричал на родном гэльском. Шарп однажды спросил его, что означает этот боевой клич, и Харпер лишь отмахнулся: «Как обычно, сэр, я говорю им, что их мамашам следовало бы выходить замуж за их папаш».

— Ублюдок! — рявкнул Харпер, переходя на английский. Молодой француз ткнул мушкетом ему в живот, к счастью, без примкнутого штыка, и Харпер схватил его за длинные волосы, дернул вперед и перерезал горло штык-ножом, заливая зеленую куртку еще большим количеством крови.

Шарп теперь ступал по телам своих жертв, но каким-то образом сохранял равновесие. Он использовал палаш как копье, нанося сильные и злобные колющие удары, ибо давка была слишком плотной для размашистых рубящих взмахов длинного клинка. Палаш лязгал о мушкетные стволы или состругивал длинные щепки с их лож, но снова и снова пронзал животы или груди, так что длинное лезвие сочилось кровью. В основном он молчал, выбирая следующего врага в тот момент, когда умирал предыдущий. Он чувствовал, как его окутывает странное боевое спокойствие, тишина вопреки выстрелам и крикам, и ощущение замедлившегося времени. Он знал, что шансы на его собственную смерть или тяжелое увечье высоки, но чувствовал себя неуязвимым, вдвое быстрее своих врагов. Он был смертью в зеленой куртке, стрелком. Какая-то малая часть его сознания беспокоилась, что его