Тайный меридиан - Артуро Перес-Реверте

Отделают меня на все сто, а потом выставят – а смогу ли я выйти, это еще вопрос – с кулечком, свернутым из газеты, а в кулечке – все мои зубы. ЗГДТП: Закон «где дашь, там и получишь». Клянусь, даже эта сучка в черных трусах в стороне не останется.

– М-да, – услышал он.

В дверях кабинета стоял Нино Палермо. Коричневые брюки, рубашка в синюю полоску, без галстука, рукава подвернуты.

– Узнаю… – сказал Палермо с удивлением. – Бог ты мой. Смелости вам не занимать.

– А вы ждали, что придет она?

– Конечно, я ждал ее.

Своими разноцветными глазами охотник за сокровищами смотрел на него жестко и пристально, как змея. Кой отметил, что нос у него еще сохранял некоторую припухлость и синяки вокруг глаз сошли не совсем. Он увидел взгляд, который Палермо бросил через его плечо на араба, почувствовал, что тот придвинулся ближе, и невольно напрягся. По затылку, подумал он. Этот козел огреет меня по затылку.

– Проходите, – сказал Палермо.

Кой ступил в кабинет, любезный хозяин закрыл дверь, прошел к столу красного дерева, заваленному книгами, бумагами и морскими картами с много численными карандашными пометками, и аккуратно прикрыл все это развернутой «Джибралтар кроникл». На столе лежал и используемый вместо пресс-папье старинный слиток серебра весом килограмма два. Кой стоял и рассматривал – только чтобы не смотреть на Палермо – картину на стене: морской бой между североамериканским и английским кораблями. Два фрегата, уже сильно поврежденные, стреляли друг в друга из пушек. В углу картины на раме была прикреплена табличка. "Бой между «Явой» и «Конституцией», прочитал он. С учетом направления ветра, расположения парусов и волнения, пушечный дым был нарисован правильно. Хорошая картина, решил Кой.

– Почему она прислала вас? Она должна была прийти сама.

И зеленый, и карий глаз смотрели на него скорее с любопытством, чем со злобой. Кой не знал, к какому глазу обращаться, и в конце концов остановился на карем. Он казался более спокойным.

– Она вам не доверяет. Поэтому пришел я.

Прежде чем увидеться с вами, она хочет знать о ваших намерениях.

– Она в Гибралтаре?

– Она там, где надо.

Палермо медленно покачал головой. Он взял со стола маленький резиновый мячик и раз-другой сжал его в ладони.

– Я тоже ей не доверяю.

– А кто кому доверяет?

– Вы просто… Бог ты мой, – мускулы левого предплечья заметно напрягались, когда рука, украшенная перстнями и огромными золотыми часами, сжимала мячик, – идиот – вот кто вы такой. Она вами манипулирует, как марионеткой.

Кой по-прежнему смотрел в карий глаз Палермо.

– Это не ваше дело.

– Нет, именно мое. Оно было моим и только моим, пока не вмешалась эта лиса. Только моя добрая воля…

– Не надо заливать мне про добрую волю. – И Кой посмотрел в зеленый глаз. – Я видел, что ваш недомерок сделал с ее собакой.

Палермо перестал сжимать мячик и изменил позу. Казалось, ему стало неудобно.

– Уверяю вас, я бы никогда… Бог ты мой. Орасио превысил полномочия. Он привык к более жестким методам… у себя в Аргентине… В общем… – Он вдруг посмотрел на мячик так, словно он его раздражал, и положил обратно на стол, возле ножа из слоновой кости для вскрытия конвертов с рукояткой, изображавшей обнаженную женщину. – Думаю, он и у себя на родине немного перестарался… А потом еще Мальдивы. Орасио попал на обложку «Тайм» вместе с английскими военнопленными. Он очень гордится этой фотографией, всегда имеет при себе цветную копию… Потом пришла демократия, и, сами понимаете… Слишком многие узнали на этой фотографии того, кто прикреплял электроды к их гениталиям.

Он замолчал и слегка пожал плечами, как бы давая понять, что к этой части биографии Кискороса он никакого отношения не имеет. Кой кивнул. Палермо не предложил ему сесть, и он продолжал стоять.

– И вы дали ему работу.

– Он отличный водолаз, – признал Палермо. – А при его маленьком росте он иногда бывает очень полезен в определенных… Впрочем, не важно. – Он снова присел на край стола, золотые цепочки и медальоны звякнули. – Я собираюсь рассказать вам то, чего вы еще не знаете. Но вообще-то я всегда предпочитал вести дела с хорошими наемными работниками, а не с восторженными энтузиастами… Наемник, которому ты хорошо платишь, не оставит тебя в беде.

– Другой может заплатить больше.

– Больше плачу я.

Он помолчал, рассматривая золотую монету на перстне правой руки. Потом машинально потер ее об рубашку.

– Орасио – последний сукин сын. У этого бывшего аргентинского вояки отец – грек, мать – итальянка, сам он говорит по-испански, но притворяется англичанином… Однако это очень воспитанный сукин сын. А я люблю воспитанных людей. Его престарелая мамаша живет в Рио-Гальегос, и он каждый месяц посылает старушке деньги. Ну, просто сладкое аргентинское танго, правда?

Он приподнял руку, словно хотел провести по лицу, но раздумал.

– А что до вас…

Теперь в карем глазу ясно видна была злоба, а в зеленом – угроза.

– Послушайте, – продолжал он, – это переходит все границы. Мы зашли слишком далеко. Все мы.

Она. Я сам, возможно. Орасио убивает собак, а это уж… Бог ты мой. Дальше ехать некуда. Ну и вы, конечно. Вы…

Охотник за сокровищами снова приостановился, стараясь подобрать слово, которое бы точно обозначило роль Коя во всей этой истории.

– Смотрите, – он вынул ключ, открыл шкатулку и бросил на стол блестящую серебряную монету. – Знаете, что это? Мы, профессионалы, называем эту монету «восьмерик», то есть монета достоинством в восемь реалов, отчеканенная в тысяча семьсот тридцать девятом году по повелению Филиппа Пятого…

Подойдите, взгляните. Это те самые пиастры, о которых говорится во всех романах про пиратов и сокровища…

Палермо вытащил еще одну, побольше, и бросил ее рядом с первой. Это была памятная медаль: три фигуры, одна из них коленопреклоненная, и надпись: «The pride of Spain humbled by A Vernon». «Гордая Испания унижена А Верноном», перевел про себя Кой, вертя медаль в руках. На аверсе – несколько кораблей и другая надпись: «They took Cartagena April 1741». Взяли Картахену – имеется в виду колумбийская, конечно, – в апреле 1741 года. Он положил медаль на стол, рядом с пиастром.

– А получился пшик, не взяли они Картахену, – объяснил ему Палермо. – Адмирал Верной был разгромлен и отступил, не сумев взять город в осаду… Коленопреклоненная фигура, как предполагается, это испанец Блас де Лесо, который никогда не вставал на колени, среди прочего и потому, что был хромым и одноруким. Но город он защищал ногтями и зубами, англичане потеряли шесть кораблей и девять тысяч человек… Эти медали по поводу события, которое так и не состоялось, Верной вез с собой. Им следовало исчезнуть, и они были переплавлены. Все, кроме тех, что оказались на дне залива. Редчайшая вещь.