Трон императора. История Четвертого крестового похода - Николь Галланд

Мессир Бонифаций:

— Это не подкуп!

— Разумеется, — сказал Дандоло, но мне показалось, что он говорил с сарказмом. — Это всего лишь милость. Прошу вас, мессир, окажите свою милость, поведайте о ней Грегору.

Мессиру Бонифацию понадобилась минута, чтобы прийти в себя от грубости мессира Дандоло, а потом он сказал мне:

— Грегор, твоя подопечная свободна.

Я онемел от изумления, поэтому он повторил с ударением на каждом слове:

— Твоя подопечная. При посредничестве дожа Барцицца отказался от своих притязаний на принцессу.

У меня перехватило дыхание. Бонифаций сочувственно улыбался. Тут я обратил внимание, что музыкант перестал играть.

Бонифаций:

— Не волнуйся, Грегор, тебе ничего не будет за то, что ты скрывал ее. О принцессе я узнал от епископа Конрада. Признаюсь, меня обидело, что ты не доверился мне. Но ничего. В конце концов, я отец твоей жены. Вопрос решен. Твоя любовница свободна от Барциццы и других напастей.

— Погоди-погоди, какие такие греки? — удивился Отто. — Мне казалось, мы говорим о византийцах.

День выдался на редкость солнечным, невероятно теплым для января, и дверь на кухню мы оставили открытой, чтобы впустить свет и тепло. Мы все отдыхали после полуденной трапезы — все, кроме Грегора, который успел пообедать с германскими посланниками. Джамиля и Лилиана прибирались на кухне. Оруженосцы начищали серебряные статуэтки из походного алтаря Грегора. Отто чинил свои кожаные тренировочные доспехи. А я сидел, привалившись спиной к скатанному тюфяку, и упражнялся в игре на лютне. Рука по-прежнему была на перевязи. Я играл пальцами, а не плектром, но за прошедшие два месяца, даже меньше, довольно неплохо освоил этот инструмент. Настолько неплохо, что меня иногда нанимал домоправитель Бонифация, чтобы я играл его хозяину. Ну и разумеется, приходилось играть во дворце дожа.

— Греки, византийцы, константинопольцы — все одно, — повторила Джамиля.

— Ты уверена? Может быть, Бонифаций хочет натравить нас на греков и пытается при этом заставить нас думать, что они византийцы. Он на такое способен, — сказал Отто.

— В просторечии говорят «греки или византийцы», подразумевая один и тот же народ, — вновь растолковала Джамиля.

— Значит, мы держим курс на Грецию? — спросил я, взяв несколько аккордов греческой песни.

— Нет, мы держим курс на Константинополь, столицу Византии.

— И там полно греков? — изображая недоверие, уточнил я.

— Мы просто их так называем, — ответил Отто, внезапно превратившись в знатока.

— Кстати, у них это считается позором, — заметила Джамиля, убирая кухонные ножи. — Хотя не понимаю, что такого оскорбительного, если тебя называют в честь второго величайшего народа древнего мира.

— Второго после кого? — спросил я.

— После римлян, конечно, — ответил Отто.

— Нет, — произнесла иудейка с улыбкой превосходства и начала напевать мелодию, под которую обычно исполняла библейскую «Песнь песней».

— А, ее тайная страсть! — объявил я и подыграл Джамиле на лютне. — И как же тогда эти греки-византийцы-константзасранцы называют нас?

— Мои детские воспоминания подсказывают, что лучше вам этого не знать, — сказала Джамиля. — Они не очень благоволят к тем, кто живет на Западе.

— Какая разница, как они нас называют! — вступила в разговор Лилиана. — Мы сами для себя придумали столько названий, что порой не понятно, о ком мы говорим — о себе или о ком-то другом. Мы и пилигримы, и воины, и крестоносцы, и служители креста, иногда мы армия, а иногда — флот. А кроме того, мы французы, франки и латиняне, несмотря на то что ни один в этом доме не принадлежит к этим народам, а половина армии на самом деле фламандцы!

— Думаю, мы французы и франки, а еще — пилигримы и воины, чтобы не путать нас с венецианцами, — сказал Отто, продолжая работать у открытого окна. — Если же брать нас вместе с венецианцами, то мы — латиняне, чтобы отличаться от греков и сарацинов.

— Которые на самом деле византийцы и сирийцы, — подвел черту я.

— Но половина сирийцев на самом деле турки, — добавила Джамиля почти виновато.

— Знаете, пока есть четкое разделение между нами и ими, неважно, какими названиями пользоваться, — сказал я, подскочив на месте и выпрямившись, так как в кухню вошел Грегор, а никто его не заметил. — Мы просто болтаем. — Я взял низкий аккорд, а остальные чуть ли не с виноватым видом принялись кланяться хозяину.

Грегор, глядя на меня, расстегнул пояс, на котором висел меч, и передал его старику Ричарду, а тот пошел к лестнице, чтобы унести хозяйские вещи.

— Ты безумец, — сказал Грегор.

— Твой тесть оказался симпатичным, мне он помнился другим, — сказал я.

Грегор оглядел всю компанию.

— Знаете, что он натворил?

— Да, — сказал Отто, но Грегор был так расстроен, что, не заметив, продолжил:

— Бритт пробрался во дворец Дандоло под видом менестреля и просидел там в зале во время секретного…

— Он успел нам рассказать, — сообщил Отто.

— Еще бы не успел! — буркнул Грегор.

— Я играл для Бонифация всю неделю, — весело признался я.

— И он тебя не узнал? — встревожился Грегор.

— После короткой встречи трехмесячной давности, в сумерках, когда я выглядел как Иоанн Креститель? Как ни странно, не узнал.

Грегор заморгал.

— Что, по-твоему, ты делаешь?

— Наблюдаю, как развиваются события, — ответил я чуть веселее, чем хотелось бы. — Не доверяю ему. Хотя, конечно, я не доверяю любому, кто у власти, — это дело принципа, ничего личного.

Грегор оглядел комнату, словно искал какой-то предмет, способный помочь ему справиться со мной. Наконец ему показалось, что таким предметом может стать Джамиля.

— Неужели нельзя было отговорить его от этого? — обратился он к ней так, словно они были моими родителями, а я трудным ребенком.

— По правде говоря, господин, думаю, что это была отличная мысль, — сказала она.

Грегор возмущенно взвыл.

— Мне кажется, Бонифаций решительно настроен пойти на Константинополь, даже если Папа запретит, — объявил я. — Хотелось бы убедиться в своей правоте. Он, конечно, меня вычислит, но, пока суд да дело, успею кое-что разведать.

— А тебе не все равно, куда мы отправимся? — спросил Грегор, словно я проявил неблагоразумие.

— Не хотелось бы, чтобы корабль повернул на Византию, поскольку мне нужно доставить Джамилю в Египет, — сказал я как благоразумный человек. — Есть у меня одна особенность — держать слово.

Рыцарь присел на постель, и молодой Ричард поспешил стянуть с него сапоги.