Непоборимый Мирович - Вячеслав Софронов

– Вы зря нас в происхождении нашем обвиняете, – вступил в разговор Мирович. – Если я вам про свою жизнь расскажу, то не поверите, каких страданий мой родитель натерпелся.

– Ну, давай, послухаем, – небрежно согласился Леонтий, чуть зевнув, показывая, что ему глубоко наплевать на дворянские россказни.

– Предки мои люди были знатные, в Малороссии жили. Земли у них было столько, что за неделю не объедешь. Дед мой, Федор Мирович, служил генеральным есаулом, племянником доводился самому Мазепе…

– Это какому Мазепе? – заинтересованно переспросил Леонтий. – Не тому ли, что царю нашему, Петру, изменил?

– Тому самому Мазепе, – спокойно объяснил Мирович. – Но то разговор отдельный, потому что гетман Мазепа сам себе хозяин на своей земле был и кому служить, сам решал. Да и царь Петр не во всем прав был, когда взъярился на него.

– Ты царя Петра не тронь, ляхич, – погрозил пальцем в его сторону Леонтий. – Мы не поглядим, что ты благородных кровей, и по сопатке вмазать можем.

Гаврила Кураев, который начал было подремывать, с интересом стал прислушиваться к рассказу своего случайного знакомца. Фамилия Мировича с самого начала показалась ему знакомой, и лишь теперь он окончательно уяснил, с кем встретился. В свое время Елизавета Петровна, как только взошла на престол, то освободила из сибирской ссылки многочисленное потомство Мировичей, что по большей части проживали в Тобольске за грехи своих родственников. Немалую помощь оказал им граф Алексей Разумовский, как только вошел в фавор к императрице, посодействовал освобождению и возвращению на родину опального семейства. Похлопотал за земляков.

– Ладно, – не пожелал усложнять и без того напряженную обстановку Мирович. – Царь Петр, может, и справедливый был человек, но только не разобрался он, в чем дело, а сослал всех моих родственников до единого в Тобольск. Да и где ему, царю, доходить до всяческих тонкостей, а вот Меншиков да иные наушники наговорили о деде моем всякого. А разве он виноват в том, что честно со шведами рубился, а сила солому ломит, взяли его, всего израненного, и в цепях в Швецию свезли. Мазепа от него тут же открестился, даром что родня близкая, с людьми своими в Польшу ушел. Вот бабку мою с детьми, то есть с отцом моим и дядей, в Тобольск и отправили, где я на свет появился. А вскоре и мать с отцом на тот свет отправились, не вынесли ссылки сибирской. Меня в семинарию местную определили бурсаком, а учиться там сироте я и врагу не пожелаю, всякого лиха хватил досыта. Потом поступил в Шляхетский корпус в Петербурге, а ходу мне все одно не давали. Пошел в армию, капралом определили, служу, а каждый мне при случае так и норовит в нос ткнуть, мол «шляхтич», «лях недобитый». А за что? Я на марше вместе со своим капральством по полсотни верст в сутки выхаживал. При Гросс-Егернсдорфе под пулями стоял, не дрогнув, не сбежал в обоз. За что же на меня слова неправедные воссылают?

– Говоришь, и в сражении бывал? – уважительно произнес Михаил. – И нам тоже немало от пруссаков досталось. С нашей роты только двадцать человек в землю ту закопали. Горячее дело было.

– Мне пришлось двоих гренадер штыками заколоть, хотя при обозе стоял, – как-то отрешенно сообщил Леонтий. – Грех на душу взял, впервые в жизни тогда человека убил, – при этих словах он перекрестился, и лицо его помрачнело. – Наутро на исповедь пошел, каялся со слезами перед батюшкой нашим полковым…

– Чего батюшка на исповеди сказал тебе? – осторожно спросил Калиновский.

– Простил грех. За отечество сказал, так и положено. Но велел «Царю небесный» и «Богородице» по три раза в день читать и исповедоваться почаще.

– Как же они на тебя наскочили, когда ты при обозе состоял? Хотя тогда, помнится, все смешалось, вкривь, вкось пошло-поехало, как по сукну гнилому в клочья рваться. Оплошал наш фельдмаршал, не выставил заслон супротив неприятеля, – пустился в рассуждения Калиновский, а Мирович словно не слушал, погрузившись в собственные размышления.

– Оно ведь как было дело, – начал неторопливый рассказ Леонтий, который, похоже, был человек обстоятельный и все делал не спеша, не торопясь, как всякий русский мастер-умелец.

3

– Мы накануне оттопали черт-те сколько. Лишь только горнист проиграл отбой, не жравши, спать и повалились. Где тот пруссак: справа ли, слева ли, ведать не ведаем, да и знать не хочется того. Лишь бы поспать с дороги. Даже лицо не сполоснули, так и завалились. Утром слышу: топот, бегают кругом. У меня подручный был тогда, Васька-цыганенок, может, и не из цыган, но все его так звали. Он меня пихает, чуть не плачет, мол: «Дядя Леонтий, пруссак на нас прет, укрываться где-то надо». Я вскочил, а народ вокруг как сдурел: все носятся в разные стороны, кричат чего-то, ругаются, своих ищут, командиры орут, а их и не слышно. Мое начальство вообще не понять, где оно есть. Так что мы с цыганенком моим сами себе и командиры и начальники, сами и думать должны, чем заняться, куда деться. Кричу ему: «Закладывай лошадей, едем!» Он быстрее их ловить, запрягать, а я прислушиваюсь, где бой, чтобы нам со своей кузней походной в него не вляпаться, не угодить прямиком. Вроде слева от нас стреляют, значит, нам там делать нечего, поедем в другую сторону. Мы кузнецы, не армейские, нам в сражение никто ходу не давал. Кому мы там нужны? Ружье поправить али штык, лошадь подковать, то по нам. Так-то у меня при себе ружьишко старенькое было, от кого, не помню, осталось, а зарядов для него один-единственный, что в стволе. И того иметь нам не положено, я то ружьишко от чужих глаз вместе с инструментом на телеге скрывал, на войне все пригодится. Ладно, направились мы к леску поближе, чтоб под ногами не путаться.

– Ага, а они через тот лесок на нас и вышли, – хмыкнул внимательно слушавший его Михаил. – Знаю, про какое место ты рассказываешь, мы невдалеке были.

– Похоже, и мне то место знакомо, – вставил Мирович. – Мы там со своим полком чуть правее стояли, – уточнил он. – Помнишь пригорок в стороне от леса? А моя рота в аккурат справа от него стояла, – обратился он за поддержкой к Калиновскому.

– Ага, – поддакнул тот, но ничего больше не сказал.

– Значит, встали мы со своей кузней подле леска, – продолжил, никак не ответив на высказывания слушателей, Леонтий. – Думаю себе: а может, огонь развести, чтобы в случае надобности сразу за дело взяться. Угли у нас при себе завсегда имелись, дело за немногим. Смотрю, а со стороны поля скачут к нам не понять, кто: то ли наши, то ли пруссаки. Солдаты, что впереди, стрелять начали по ним. Значит, то неприятель. Потянул я ружьецо свое с телеги, отер, замок проверил, держу поблизости на всякий случай, не помешает в случае чего.

А Васька-цыганенок весь дрожмя дрожит, словно лихоманка на него напала. Успокаиваю мальца, обойдется, говорю, наше дело кузнецкое, без нас есть, кому драться с супостатом, а у него озноб все одно не проходит. «Боюсь, – говорит, – дядя Леонтий, что убьют меня сегодня». «Да кому ты, чернявенький, нужен? Не солдат, не тронут».

– Вот тут и началось… – Леонтий от воспоминаний даже взмок, вздохнул тяжело, хмыкнул как-то по-особенному, повел рассказ дальше. – Гусары ихние на нас наскочили и айда рубить направо-налево. Солдатики построиться еще не успели, кто и совсем босой бегает, а иные и вовсе без ружей, а гусары в черных тужурках. Потом нам пояснили, что то мадьяры были, не сами пруссаки, Крошат их, как капусту к зиме саблями своими. И нескольких минут не прошло, как подле нас лишь мертвяки да пораненные остались.