Родовая земля - Александр Донских

Всё же отдавая честь офицерам и унтерам, приподнимая плечи, утром Охотников прошёл в канцелярию: думал, что встретит кого-нибудь из высокого ротного или батальонного начальства, но никого не было. Только громоздкий портрет Николая Второго равнодушно и величественно смотрел на Василия да низкорослый, как карлик, писарь Хрулёв широко зевал на дубовом кресле батальонного командира и потягивался полненьким жидким тельцем. Стал Василий выяснять у него, где ротные лошади.

— Иди ты со своими жеребцами, — с беспричинной недоброжелательностью отмахнулся писарь маленькой ручкой, уже притворно зевая и зачем-то назвав всех лошадей жеребцами.

Василий, глыбой возвышаясь над писарем, не уходил, характерно ожидал вразумительного ответа. Дождался:

— Да украли твоих жеребцов рабочие с мануфактуры. Революция — вот и весь закон тебе на сегодняшнее утро, а потом будет видно, чья возьмёт. Ступай, не до тебя. — Растянулся в кресле, широко зевнул, закрыл жёлтые с кровянистыми синими прожилками веки.

На плацу, заляпанном ноздреватым тестом, растоптанным хлебом, клочками бумаг и газет, снова сбился ершистый, но малолюдный митинг. А офицеры — кто скрылся в казарме, кто, заметил Василий, перемахнул через ограждение и, видимо, убежал проулками, скрылся в розоватом туманце проснувшегося, но пока тихого города. Сначала выступающие говорили вяло, как бы нехотя или со сна. Но какая-то сила взвинчивала сердца злобой, подхлёстывала к головам вспенившуюся кровь.

— Волынский полк пошёл против царя, — горячо выкрикивал седобородый, но ещё молодой унтер Тихонков, взобравшись на пустую противопожарную бочку. — А мы что же помалкиваем? Или хотите на фронт? Так устроит вам Протопопов с друзьяками-министрами приятную прогулку по гатям Пруссии или Курляндии.

К митингующим подбежал солдат; захлёбываясь от восторга, указывал рукой в сторону городского квартала и бледным дымком дотлевающих складов соседнего полка:

— Мужики, Литовский и Преображенский соединились с народом. Офицериков, сказывают, грохнули. Сызнова затеялись поджоги и погромы.

— Мужики, айда на улицы!

— Да гоже ли нам, военным, хулиганить? Не таковский мы народ! Государственный!

— Брысь!

— Военный военным, а гнилой власти не потерпим. Предали нас министры. Если бы не они, толстопузые, то мы ещё весной пятнадцатого довершили бы войну.

— Где офицерики? Ищи их: будем судить своим судом — народным!

Из забрызганной грязью двухэтажной казармы сутуло вышел полковой командир полковник Морозов, высокий, тучный мужчина лет пятидесяти, чеканно-оскорблённо сказал:

— Что ж, начинайте с меня, граждане солдаты.

Вперёд выбежал маленький плешивый солдатик, крикнул:

— Бей его, робя! Попил он нашу кровушку! Таперя мы разгуляемся!

Какой-то старый солдат громко засмеялся, поймал плешивого за полу шинели:

— Погодь, погодь, дитятко: за что, растолкуй, бить-то?

— Уйди с дороги!

— Ваше высокоблагородие, вы с глаз ушли бы.

— Бей и прихвостней!

Трое солдат во главе с плешивым накинулись на оторопевшего полковника, легко сбили его с ног и стали пинать, сосредоточенно и весело метя грязными сапогами в лицо и грудь. Пыхтели, матерились. Другие солдаты — кто прятал глаза, кто исподнизу подглядывал, кто стал отходить от казармы, а кто и посмеивался, наблюдая, как катается по брусчатке беззащитное тюленье тело командира. Но неожиданно к мучителям подбежал Василий Охотников. Он хватал их за вороты шинелей и гимнастёрок и довольно легко разбрасывал в разные стороны, приговаривая страшным нутряным голосом: