Карфаген смеется - Майкл Муркок

– ’ривет, Иван! – сказала она. Голос ее звучал сурово и неодобрительно. – Так ты п’слал мне вест’чку.

Я покачал головой:

– Я только что вернулся из Скутари. – Я стремился вернуть ее расположение. – Я работаю. Пытаюсь заработать немного денег, ремонтируя машины для турок.

– ’де ты был, черт поб’ри! Глупый маленький жулик. Если ты не п’т’ропишься, то п’п’дешь в беду. Я не смогу тьбе помочь.

– Вы уже сделали для меня гораздо больше, чем кто-то еще, дорогая миссис Корнелиус, – прочувствованно и в то же время с достоинством ответил я. – Если я вас здесь задерживаю, тогда вам лучше уехать одной. Я присоединюсь к вам, как только смогу.

– Ты о чем ’обще г’воришь? Не п’хож, шо ты с’бирашься в Лондон!

– Уверяю вас, собираюсь.

– Так п’чему ты нишо для это’о не делашь? – Даже когда ее глаза сверкали от раздражения, она была так очаровательна.

– Нам нужны документы. Бумаги о разводе, если понадобится…

– Развод! – Она разозлилась. – Я тьбе про эт писала в п’сленний раз. П’хоже, черт побери, нет никаких записей про наш брак. Я уж ’се выяснила. Чем, по-твоему, я занималась? Эт не мне надо волно’аться. Мне нишо не надо, кроме свидетельства о роженни, шоб доказать, шо я а’гличанка. И ведь ты не сам шо-то задумал? Кто? Эт’ черт’ва баронесса?

– Я зарабатывал деньги. Уверяю, это правда. В доках. Вы забываете, что я первоклассный механик.

– Первоклассный дрочила, точнее. – Она вздохнула. – Давай выпьем.

Я заказал анисовой.

– Я для тьбя ’се лучшее сделала, Иван. – Она вроде бы начала успокаиваться. – Но ты-т’ сам сьбе не помогать.

– У меня сложности в личной жизни, – признался я. Мне очень хотелось все ей рассказать, но она не дала мне времени.

– Личная жизь! Иван, у тьбя не бу’ет ника’ой черт’вой личной жизни, п’ка ты не приедешь в трижды проклятый Лондон! А для это’о надо попасть на корабль. У м’ня роман с адмиралом, ’от шо нам сейчас нужно!

– Но есть и еще кое-кто. Я встретил здесь родственницу. Сироту. Я хочу спасти и ее.

– Прекрати, Иван. Ты мне г’в’рил, шо ты единственный ребенок!

– Вы слышали об Эсме? Это ее единокровная сестра.

Миссис Корнелиус разозлилась.

– Избавься от нее, – сказала она решительно и твердо. – Как можно быстрее. Эт’ плохие новости, Иван. Брось ее. Ты сам знашь, шо тьбе делать. Но сделай эт’ немедля.

Я был возмущен:

– Это не какая-нибудь мелкая интрижка, миссис Корнелиус. Девочка мне очень помогла. И хочу откровенно вам сказать…

Миссис Корнелиус властно взмахнула рукой:

– Я ’се эт’ слыш’ла. – Другой рукой она подала официанту знак, чтобы он принес нам еще выпить. – Ты как заблудшая овца, Иван. Я изо ’сех сил за тьбя боролась – ’се’да с ка’ими‑то девками. Если б не я, было б ещо хужее. Ты п’губишь сьбя!

Эти слова показались мне просто ужасными.

– Выслушайте меня, миссис Корнелиус!

– Шоб ты выставил сьбя дураком? Уволь.

Мною овладел гнев. Я поблагодарил ее за выпивку и поднялся.

– Возьмись в руки! – прошипела она. Я понимал, что она имела в виду. Она очень заботилась обо мне. Если бы она познакомилась с Эсме, не стала бы говорить ничего подобного. А теперь миссис Корнелиус никак не могла остановиться. – Отделайся от нее, Иван! Каждый, черт возьми, за сьбя!

– Я за нее отвечаю. Она всего лишь ребенок. Ей тринадцать лет, миссис Корнелиус!

Она расслабилась и скривила блестящие губы:

– Не впутывай меня, Иван.

– Мы можем сказать, что она удочерена.

Миссис Корнелиус приказала официанту оставить оба стакана. Она открыла темно-синюю сумочку и заплатила ему. К тому времени я по-настоящему разозлился. Не сказав больше ни слова, я покинул бар.

Теперь я понимаю, что она заботилась в первую очередь обо мне, но тогда страсти помрачили мой разум. Я не мог расстаться с Эсме. Я начал думать, что миссис Корнелиус ревнует к моей маленькой девочке. Я шел по Гранд рю в безумном гневе, не замечая ветра и дождя. Я чувствовал, что меня подвели и не оценили по достоинству. Поскольку я больше не мог доверять миссис Корнелиус, мне приходилось рассчитывать только на собственные силы. Мне нужна была одна лишь Эсме. Я остановился и обнаружил, что забрел на турецкое кладбище. Оно оказалось самым странным из виденных мною, поскольку почти над каждой могилой стояли скульптуры в натуральную величину, некоторые из них были жизнеподобными, а другие – удивительно неестественными. Вот сапожник трудился за своим столом, вот пекарь пек хлеб, а совсем рядом человек, казалось, умирал на виселице – его тело искривилось, а лицо исказилось от невыразимых страданий. Такие удивительные памятники возвышались почти над каждой могилой, и я понял, что они изображали не только умерших, но и их занятия и обстоятельства смертей. Кладбище окружала древняя стена из желтого песчаника. Дождь не прекращался, но был довольно слабым. Стаи грачей с воплями носились по сумрачному небу. Чайки парили в вышине и жалобно кричали. Старый сад дышал, как умирающий человек. Я прошел по разбитым плитам к стене и увидел за ней шиферные крыши и деревья, которые гнулись на ветру. Листья уже облетели, и открылся вид на Босфор. Скрюченный турок в сбившейся набок феске и промокшем шерстяном пальто, полы которого едва не волочились по земле, шел по тропе внизу. Он остановился и, не замечая меня, начал мочиться у стены. Подумав, я осознал, что не смогу перенести расставания с миссис Корнелиус. Я прекрасно понимал, как далеко отступил от намеченной цели. Возможно, я никогда не смогу вернуться на изначальный путь.

Неужели мне придется выбирать между Эсме и моей судьбой? Многим мужчинам когда-то приходилось принимать такие ужасные решения. И все же, несомненно, Эсме была такой же частью моей жизни, как и технические изобретения. Она была моей музой и вдохновительницей. Миссис Корнелиус не станет долго сердиться на меня, она не злопамятна. В случае необходимости я сам доберусь до Англии. Сразу после прибытия я отыщу ее в Уайтчепеле. Собравшись с мыслями, я покинул кладбище и направился к Гранд рю.

Я с облегчением вернулся к своей восхитительной Эсме и позабыл обо всем. Мой проект парового автомобиля был почти готов. Я рассказывал в доках и мастерских об изобретении, которое может принести инвестору миллионы. Меньше чем через две недели я пообщался с заинтересованными лицами и почти заключил соглашение с мистером Шарьяном, армянским бизнесменом. Он предложил профинансировать опытный образец и собирался продавать первые автомобили в Париже. Затем мистер Шарьян был убит средь бела дня на Галатском мосту, и меня притащили в отделение полиции как подозреваемого. Я назвал свой адрес – «Пера Палас». Я сообщил, что есть люди, способные поручиться за меня. Среди прочих я упомянул майора Ная и графа Синюткина. Турецкие полицейские не обращали внимания на мои слова и уже собирались выставить меня убийцей, но, к счастью, британские стражи порядка оказались более осторожными. Я заявил, что моя жена, миссис Корнелиус, может подтвердить мои слова. Я почувствовал, что снова попал в какой-то кошмар, – ощущение было мне давно знакомо. Британский сержант допросил меня, пришлось ему все повторить. В моей темной камере железные кандалы были вбиты в покрытый плесенью камень, вероятно, эти мрачные стены возвели еще в Средние века. Через некоторое время сержант вернулся. Он сказал, что майора Ная вызвали в Лондон, а миссис Корнелиус уже покинула «Пера Палас» и села на поезд в Париж. Я перестал себя контролировать. Не помню, что я говорил, но уверен, что умолял сержанта о помощи и клялся, что не способен никого убить. Он пообещал мне сделать все возможное. Я никак не мог сосредоточиться. Сколько времени пройдет, прежде чем Эсме запаникует? Если она даст показания в мою защиту, это выдаст нашу тайну и приведет к ужасным затруднениям. Я представлял, какие пойдут сплетни, во что превратят мою чистую, благодетельную любовь к ней. Я чувствовал, что схожу с ума.