За Столбами Мелькарта - Александр Немировский

Встречать входящие в гавань корабли с недавних пор стало привычкой Ганнона. Заслышав удары колокола, он шел к причалам. Стоя в стороне, он молча смотрел, как корабль приставал к берегу, как спускали доски, как по ним сходили моряки. По запаху и другим знакомым ему приметам Ганнон определял, откуда пришел корабль. Гау-лы из Египта и страны Ханаан пахли нардом^[100]. Триеры из Италии приносили в гавань удушливую вонь овчинных шкур и запахи сосновой смолы. Сицилийские корабли пахли серой и рыбой. Кипрские суда источали аромат кипариса, которым стелют пол, и кедра, которым покрывают стены.

Когда разгрузка заканчивалась и сходни поднимались на борт, Ганнон, волоча по земле ноги, возвращался домой или шел к своей амфоре в «Серебряный якорь». Что его заставляло встречать чужие корабли? Если бы его об этом спросили, Ганнон, наверное, не смог бы объяснить. «Сын бури» погиб у Кум на его глазах. Но была ли Синта на корабле во время сражения? Этого Ганнон не знал. В глубине души еще теплилась надежда, что его любимая жива. И он жил этой надеждой.

Вот и теперь, оставив недопитым вино, Ганнон встал и пошел навстречу кораблю, рассекающему черные воды Кофона своим крутым носом. Это была купеческая гаула, широкая, с глубокой осадкой. Такие корабли ходили по волнам Внутреннего моря от Тира до Массилии. Ганнон наблюдал, как матросы, ловко поймав канаты, заматывали их вокруг свай, как корабль подтянули к берегу и укрепили сходни. По одежде и говору моряков Ганнон догадался, что гаула прибыла из Гадира. Ему вспомнилось то счастливое время, когда ликующий Гадир встречал его корабли.

Ганнон бросил взгляд на трап. По нему спускались чернокожий мальчик и худой, бледный юноша в просторном плаще с чужого плеча.

«Гискон!» Ганнон бросился навстречу другу. Оба обнимались и плакали от счастья.

– А Синта? Где же Синта? – нетерпеливо спрашивал Ганнон.

И вот он уже слышит о том, что произошло на палубе захваченного пиратами корабля.

– Она просила передать тебе, что позор не коснулся ее! – Гискон едва сдерживался, чтобы не зарыдать.

Веки Ганнона опущены, губы плотно сжаты. Только по побелевшим кончикам пальцев, сжимавших край стола, можно догадаться об охвативших его чувствах.

– Итак, после Хреты Мастарна повел корабль сразу на север? Но как этруск заставил своих гребцов снова сесть за весла?

Гискон рассказал о том, как Мастарна высадился на берег, как вероломно захватил чернокожих.

Ганнон взглянул на Дауда:

– И он был среди них?

Гискон кивнул:

– Да, и он. Мы вместе с ним переносили и голод и боль. Рабство сделало меня и Дауда братьями.

Чернокожий мальчик улыбнулся, показав белые, как морская пена, зубы.

– Дауд и Гискон – братья, – сказал он, медленно выговаривая слова.

– Я обещал Дауду помочь вернуться на родину…

– На родину… – в раздумье повторил Ганнон. – Помнишь, Мидаклит рассказывал о моряках, позабывших родину. Они выпили сок лотоса и опьянели. Какие только вина я ни пью, но не могу забыть мою родину! Но я не могу и забыть о том, как она ко мне несправедлива.

Ганнон тряхнул головой. Казалось, он хотел сбросить тяжелые мысли, захлестнувшие его.

– А мы гнались за какой-то гаулой, приняв ее за «Сына бури», – сказал он вдруг. – Вам она не встречалась?

– В море – нет, – ответил Гискон, – но я видел ее в Гадире. Это персидский корабль.

– Удивительно! – промолвил Ганнон, после того как Гискон рассказал ему о Сатаспе. – Прихоть деспота погнала его туда, где не бывал еще ни один моряк. Судьба была благосклонна к этому персу. Его пощадила буря, а к нам боги были беспощадны. Мы с тобой остались одни. Одни!