Невеста для варвара - Сергей Алексеев

— След было бы мудрее поступать с ясачными. Люди они хоть и дики, да простодушны, с ними по-отечески надобно обходиться. Ты же их живьем волкам скармливаешь… Лютое сердце у тебя, воевода! Ступай-ка послушником в монастырь, раб Божий. Сказывают, ежели даже самые великие грешники в Страстную неделю к святой обители оборачиваются, то прощены бывают. Весь остаток жизни молись во искупление и не у меня — у Господа прошения вымаливай. И проси, чтоб душу спас твою изуверскую…

Сам же в страстной пяток, то бишь в пятницу, явился к государыне и, возражений не приемля, велел с ним вместе ехать на богомолье.

А она Великий пост не блюла, полагая, что Божьей помазаннице сие ни к чему, вела жизнь обыденную и лишь в Страстную неделю что-то с ней сотворилось — от вина отказалась, любовников не принимала, скоромного не ела! И от сих добровольных лишений уже к среде нежданно сделалась гневливой, властной, часто со злою тоскою вспоминала своего покойного мужа и во всем ему подражать старалась. Ни слова не сказавши, впервые за всю весну выехала из дворца и отправилась на верфи, взявши с собою лишь статс-даму и секретаря. И нашла, что там ни одного нового судна не заложено, а прошлые закладки на стапелях уж почернеть успели и что ныне только старые фрегаты конопатят, пробоины чинят да смолят, и то кое-как; узрела, что корабельная сосна, заготовленная еще при Петре Алексеевиче, без должного надзора посинела от сырости и плесенью взялась, пильщики, тесальщики и корабельных дел мастера тут же сеть закинули и рыбу ловят, и вообще кругом грязь, щепа, сор и полное зевотное уныние.

Наведя своей инспекцией испугу и трепету, Екатерина не угомонилась, а без ведома Меншикова приняла турецкого посла по его же прошению и такого ему наговорила, что чуть было не разрушила договор по Закавказью, с великими трудами заключенный менее года тому. И ежели бы читать и писать умела, то и войну бы затеяла, будучи возмущенной тем, что Армения до сей поры находится под турками и иранцами, — порывалась некий указ издать, дабы в помощь армянам войска из Баку послать и османцев оттуда изгнать,

Но даже не от сего светлейшего оторопь взяла; словно гром среди ясного неба грянул указ, Екатериной подписанный, — возвести Брюса в чин генерал-фельдмаршала! Дескать, за великие заслуги перед Отечеством и радение о благе государства Российского.

Кто ей сие подсказывал, неведомо — вот и попробуй оставь по болезни двор и государыню!

Пощение и воздержание действовали на императрицу дурно, и спасти ее от собственного же вздорного нрава можно было лишь в монастырских стенах, где Екатерина обыкновенно испытывала робость, совокупленную с молчаливой задумчивостью от пения церковного. Иного умысла, нежели пред пасхальное богомолье, в требовании светлейшего она не узрела, но сперва увильнуть вздумала,

— Волею Божьей, Екатерина Алексеевна, правишь ты православной империей, — смиренно напомнил ей Меншиков. — А посему след обычаям нашим воздать и светлое воскресение Господне встретить перед аналоем. Собирайся, матушка, в дорогу.

Сам же думал: если императрица замыслит на другой год весь Великий пост поститься, это же каких несуразностей и вздора наворотить может? Уж лучше ее тогда загодя отослать в Лавру…

Докладывать государыне об якутском воеводе и событиях, произошедших в тех землицах, Меншиков в такую пору и не собирался, а хотел сделать это после Пасхи, когда она разговеется и войдет в свое русло, как река после половодья. Однако отвлечь от дел государственных и привлечь к делам духовным, дабы укротить нрав Екатерины, оказалось не так-то и легко.

— Третьего дня в вечеру генерал-фельдмаршал Брюс подал мне прошение об отставке, — сообщила она, едва севши в карету. — И в нем на тебя зело жаловался. Будто ты вовсе отрекся от великих дел, Петром Алексеевичем заповеданных, и ищешь во всем своей выгоды.

Обвинение было настолько неслыханным и дерзким, что в первую минуту болезненное благодушие светлейшего вмиг перегорело, воскурившись дымком ладанным.

— Не думай, матушка, о сем, — набравшись терпеливого и смиренного спокойствия, вымолвил он. — После светлого воскресения поговорим, а в сей час молись про себя. Чай, в святую обитель направляемся, готовиться след…

Довод сей не подействовал.

— Нет уж, ты нам ответь, — потребовала она знакомым требовательным тоном мужа своего. — Я склонна верить графу, ибо покойный император, царство ему Небесное, во всем ему доверял и совета испрашивал. Поелику Яков Вилимович европейским наукам обучен и мудростью отличается.

Меншиков ахнул про себя и ощутил смутную, но вполне определенную угрозу: не фаворита ли вздумалось поменять бывшей прачке Марте Скавронской, от краткого поста осатаневшей?..

И верно при этом взбледнел и потом покрылся, поскольку состояние его не осталось незамеченным.

— Что с тобою, Александр Данилович? — спросила государыня, — Уж не дурно ли тебе сделалось? О тайной болезни она не догадывалась.

— Не гляди на меня, матушка, — вымолвил он. — Сие от поста строгого упадок сил. Два дня выдержать осталось испытание Господне…

Это ее несколько вразумило, по крайней мере, владычность голоса слегка пригасла.

— Все одно скажи нам прямо. Ибо испытываем мы глубокое прискорбие по поводу размолвки вашей с Яковом Вилимовичем.

— В чем выгода моя, сама подумай, матушка? — покорно вопросил светлейший. — Сие есть навет и оговор. Ради себя ли я пекусь, всюду поспевая государственные дела исправить? Верно, граф обиделся за Берг-Мануфактур-коллегию. Да ведь запустил дела горнозаводские!.. Нет моей выгоды ни в чем, государыня, разве что впрягаюсь сам, да тяну возы. И сие от осознания долга своего, а не корысти для. Коли Господу угодно было, чтоб тебе я служил, Екатерина Алексевна, и Отечеству, супротив Его воли выступить не смею.

Примолк, поджавши живот и ожидая снизошедшей на нее милости, однако речь его действия не возымела.

— Граф пишет, ты самоуправство творишь, — холодно произнесла государыня. — От имени нашего указы шлешь в сибирские землицы. И правишь там, суды чинишь, как тебе заблагорассудится.

«Ах ты сукин сын! — воскликнул про себя Меншиков, имея в виду якутского воеводу. — Ужель к Брюсу побежал защиты искать, шельма? И все ему доложил?!»

Оправдываться светлейший мог бы перед Петром Алексеевичем, но уж никак не перед своей бывшей стряпухой и прачкой.

— Не хотел допрежь говорить тебе, Екатерина Алексеевна, — сказал он озабоченно, — дабы праздника светлого не омрачать… Да ты вынуждаешь.

— Сказывай! — было веление.

— Мы с Брюсом товарищи давние, и оба птенцы гнезда Петрова, И хоть связывают нас узы дружеские, да покрывать графа я не намерен. Сей жалобщик мною в измене наконец-то уличен. Ты же, государыня, того не ведая, возвысить его вздумала. Без совета моего чин фельдмаршала пожаловала… А его впору всех чинов и званий лишить да в крепость заточить, ибо теперь доподлинно известно: изменник он.

— Да быть сего не может, — вяло отмахнулась императрица. — Который раз ты уличаешь, да уличить не сподобился ни единожды. — На сей раз Брюс выдал себя с головою.