Схватка за Амур - Станислав Федотов

1

– Нет, нет и нет! Не спорьте и не уговаривайте! Я еду с Геннадием Ивановичем!

Катенька Ельчанинова – теперь уже Екатерина Ивановна Невельская, поскольку два дня тому назад, 16 апреля 1851 года, совершилось таинство церковного венчания в Крестовоздвиженском храме, а в доме Зариных прошумела свадьба, на которую собралось все общество Иркутска, – в общем, законная супруга начальника Амурской экспедиции стояла сердитая, раскрасневшаяся, в окружении родственников – дядюшки с тетушкой и сестры Александры со своим «вечным женихом» Иваном Семеновичем Мазаровичем, которые наперебой уговаривали ее «не пороть горячку» и остаться в Иркутске, пока Геннадий Иванович обустроит в Петровском для них семейное гнездышко, в котором нестрашно будет зимовать.

Сам Геннадий Иванович сидел в уголке, все еще находясь в некоторой счастливой прострации от стремительного изменения его жизненного курса.

Конечно, разумом капитан давно понял, что женитьба, несомненно, состоится (чего он, надо сказать, страстно желал): он благополучно избежал разжалования и вернулся из Петербурга даже с повышением в два чина и орденом. К тому же Геннадий Иванович всегда помнил, что девица по его вине и не девица уже и оставлять ее в таком состоянии на неопределенное время (а сколько продлится Амурская экспедиция – только богу, да, может, еще государю императору известно) благородному человеку совершенно не к лицу. Но разум разумом, а в сердце был некий трепет от ожидания столь крутого оверштага[59]. И вот свершилось! Все, что полагается в таких случаях – жаркая свечная духота храма, венцы над головами жениха и невесты, обвод вкруг аналоя, обмен кольцами и наконец выход «на волю», на свежий воздух, навстречу искренне радостным глазам и поздравлениям; и посаженые отец и мать (в их роли выступили старшие Волконские), встречавшие новобрачных хлебом и солью на крыльце «кузнецовского дома», и долгое застолье с бессчетными криками «горько!», и дружки, проводившие новобрачных в «сенник» – комнату Катеньки, где жутко уставший Геннадий Иванович смог с помощью юной супруги избавиться от постылого фрака, да и от всего остального тоже… В общем, все, что следует, произошло – и никакого оверкиля[60]. Но наутро после первой брачной ночи (или ее надо считать уже второй?) Катенька, узнав, что теперь ему следует как можно скорее отправляться в залив Счастья, пришла в неописуемый восторг:

– Залив Счастья? Неужели он так и называется?! И мы будем там жить?! – затормошила она мужа, который от ее радости пришел в тихий ужас, мгновенно представив сбитые Орловым бараки в Петровском зимовье и свою нежную хрупкую супругу на продуваемом ледяными ветрами берегу.

– Что ты, милая моя, – забормотал он, уже наверняка зная, что возражения бесполезны, – жить там сейчас совершенно невозможно. Я поеду один, мы там все обустроим…

– Ни в коем случае! – вскричала, прерывая его лепет, Катенька. – Я теперь ваша жена, и мы едем вместе, хоть на край света!

«Там и есть край света, подумал», – Невельской, но вслух высказать эту здравую мысль не решился, опасаясь подлить масла в огонь. Но «огню», то бишь решимости новобрачной следовать за своим героическим мужем, уже не требовалось «масла»: Катенька энергически принялась за сборы, в одночасье переполошив всех в доме. Забыв про завтрак, дядюшка Владимир Николаевич и тетушка Варвара Григорьевна, а вместе с ними подъехавшие Сашенька и Иван Семенович, окружили свою любимицу и наперебой уговаривали ее одуматься.

Устав уговаривать, Владимир Николаевич выдвинул последний аргумент:

– В конце-то концов, не хотел я говорить, но знай: Николай Николаевич настоятельно мне советовал, можно сказать приказал, не отпускать тебя на Амур.

О Господи, вспаниковал Геннадий Иванович, зачем он это сказал? Да, Муравьев и ему не рекомендовал брать с собой молодую жену. Мол, Катенька – смолянка, воспитана в оранжерее и бросать ее в жесточайшие условия, воспользовавшись любовью неопытной девушки, – в высшей степени эгоистично и неблагородно.

– В соответствии с ныне существующими правилами я как непосредственный начальник дал согласие на ваш брак, милейший Геннадий Иванович, но это не значит, что я даю согласие на пребывание вашей супруги в экспедиции, – без тени улыбки сказал генерал-губернатор. – Прошу это учесть.

Невельской не мог с ним не согласиться, просто не имел такого права, но подумал: а зачем же ты, друг любезный, превозносил Завойко, который привез на дикий берег Аяна свою баронессу, беременную и с тремя детьми? И как относишься к другим офицерам, чьи жены тоже не привычные к суровой жизни простолюдинки, а частенько оранжерейные дворянки?

Нет, все-таки зря Владимир Николаевич сослался на авторитет генерал-губернатора: знал бы он, что для Катеньки его имя, как красная тряпка для быка (Невельскому доводилось бывать в Испании и, конечно же, на корриде). И точно: Катенька уперла ручки в бока и заявила прямо в лицо любимому дядюшке:

– Это для вас слово генерал-губернатора – закон, а для меня – пустой звук! Он сам привез жену-француженку из европейской Франции в дикую Сибирь.

– Иркутск уж никак диким не назовешь, – обиделся губернатор за свой стольный град. – У нас вон и Девичий институт есть, и театр новый скоро откроется. Спектакли ставят.

– Институт я уже закончила, и не ваш Девичий, а Смольный. А без театра как-нибудь проживу. Нарожаю Геннадию Ивановичу детей, и будет у нас дома свой театр – каждый день комедия и водевиль!

– Ах, что такое ты говоришь! – всплеснула руками Варвара Григорьевна.

– А что особенного я говорю? C est la vie[61]!

Родственники переглянулись и сдались. Чему Геннадий Иванович был несказанно рад: несмотря ни на что расставаться с Катенькой ему жуть как не хотелось, сердце разрывалось между долгом подчиненного офицера беспрекословно слушаться приказа командира и желанием иметь всегда рядом любимую женщину. Тем более что это юное и, как он уже мог убедиться, отчаянное существо нисколько не пугалось тех обстоятельств, которые вызывали немалую тревогу в душе ее побывавшего во многих переделках мужа. Конечно, Катенька ничего не боялась просто потому, что не представляла всей меры опасности, навстречу которой безоглядно стремилась, но сам-то Геннадий Иванович был уверен, что жизни не пожалеет, чтобы оградить любимую от всего, что может ей угрожать. А что касается невыполнения приказа, то ему довелось уже дважды ослушаться высочайших указаний и – Бог миловал.