Тайна одной ноги - Александра Зайцева

Это, конечно, вряд ли. Павел Зигмунтович явно травоядный, и бородка у него жидкая, три тонких волоса. У йети намного толще и вид в целом более мужественный. Максимум преступных наклонностей старикана — кража яйца. Или моего компота. Я все видела! Я припомню!

В зале стояла необычная, гулкая тишина. Хотелось крикнуть, чтобы проверить, есть ли эхо. Но тогда точно засекут и выгонят. Занавес замер, не двигался. Наверное, Павел Зигмунтович проник за сцену и там чем-то занялся, коварным и пенсионерским. На полу лежала длинная ковровая дорожка, потертая, местами даже лысая. И на ней — прямо посередине — виднелся одинокий отпечаток ноги.

— Что я тебе говорила! — сказала я Соне одними губами. — Призрак. Ходит по залу. Сантехнику что здесь делать?

Версия Сони стремительно сыпалась. Мы сфоткались со следом и так и этак, приложили руки для масштаба, потом пять рублей. И тут прозвучал мрачный аккорд. Как скример. Соня подпрыгнула на два метра, я даже не думала, что она на такое способна, и рванулась к выходу, но я ее поймала. За сценой в полную силу загрохотало пианино. Завыло, задребезжало так отчаянно, будто умоляло его спасти или добить выстрелом.

— Павел Зигмунтович! — поняла я. — Дорвался. Помнишь, он говорил, что пианист?

— Нет, — шепнула Соня.

Я тоже засомневалась, говорил он такое или нет. Его обычно не заткнешь, и мы просто кивали, не особо вникая.

Надо было собраться и действовать. Подойдя к сцене, мы сквозь щель в занавесе увидели, что Павел Зигмунтович стоит согнувшись и буквально избивает пианино пальцами. Заметив нас, он вздрогнул и быстро убрал руки в карманы. Стало так тихо и хорошо, что захотелось сказать Павлу Зигмунтовичу спасибо. Но это был тот случай, когда вежливое слово прозвучало бы слишком невежливо. Хотя он, видимо, и так понял, по субтитрам на наших лицах.

— Хм, это вы, детки! — чуть виновато протянул он. — Я вот… репетирую.

— В смысле? — спросила Соня и попыталась неловко залезть на сцену. — Репетируете для бала Сатаны?

— Что? — заморгал Павел Зигмунтович.

— Соня шутит. Неудачно. Она не обедала сегодня, — сказала я и тоже полезла на сцену.

— А-а-а… а мы затеяли творческий вечер, — смущенно сказал Павел Зигмунтович. — Хотим познакомить дам с образцами классической музыки. Шопен, Бетховен. Этюды Черни.

Кто это «мы», интересно. Соня тоже озадачилась.

— Ты понимаешь, о чем он? — спросила она шепотом. — Какая чернь?

— Это из Пушкина, — объяснила я. — Чего-то там, поэт и чернь. Чердак у него течет.

Павел Зигмунтович успокоился и одним пальцем сыграл простенькую мелодию. А потом начал опять бить пианино двумя руками, уже не обращая на нас внимания. Соня зажала уши, показывая, что сейчас оглохнет, и кивнула головой на двери. Мы так торопились уйти, что я зацепилась за ковер и бухнулась носом вперед, рыбкой. Что-то черное лежало под сиденьем — примерно в метре от меня. Ботинок. Огромный такой ботинок. И от него веяло нежитью.

Мне бы испугаться, это было бы логично, наверное. Но нет. На меня внезапно накатило какое-то радостное и злое помутнение.

— Ага! Попался! — дико заорала я, схватила ботинок, вскочила и понеслась к выходу. Соня потом сказала, что я прижимала его к груди как сокровище и натурально скакала галопом.

Я даже не обернулась убедиться, что она бежит следом. Вырвалась из зала, заметалась по холлу, распихала группу бабушек. Они моментально закудахтали:

— Что-что-что-случилось, пожар-потоп-террористы?!

— Всё в порядке, простите-извините, — выкрикнула им Соня где-то позади.

Я всем телом врезалась в тугую дверь, вывалилась на улицу и понеслась к нашему корпусу. Ботинок нужно спрятать!

Руны, карты, две свечи

— Все понятно, — сказала я и бросила телефон на подушку. Пялилась в него, пялилась, глаза уже слезились, и лицо онемело. — Так я и думала.

Вообще-то, сначала я ничего не думала, просто схватила ботинок и побежала. А потом оказалось, что ключ от комнаты у Сони, и пришлось ее ждать. «Не смей тащить к нам эту гадость!» — потребовала Соня. Пришлось искать другое надежное место. Это совсем непросто в санатории, где постоянно кто-то по коридорам ходит и везде сует свой нос. Затолкали в книжный шкаф в комнате отдыха, за полное собрание сочинений Белинского. Судя по количеству томов и слою пыли, это что-то из великого, бессмертного и ужасно умного. Никто не возьмет, короче.

Потом я объяснила Соне, что если орудие устрашения, то есть ботинок, у нас, то мы перехватили инициативу. Соня сказала, что нужно провести экспертизу ботинка в лаборатории. Как в кино про следователей. У нас ведь есть лаборатория, рядом с процедурным кабинетом, правда, изучают в ней не улики, а кровь и другие анализы. Но микроскоп наверняка имеется. Жаль, мы им пользоваться не умеем. Мы вообще ничем пользоваться не умеем, кроме градусника. Да и тот лучше не трогать, потому что в нем ртуть.

В общем, отказались от этой идеи. Выволокли ботинок из-за Белинского и так осмотрели, невооруженными глазами. Черный. На липучке. Утепленный. Ношеный. Чистый и не пахнет. Размер сорок три — на подошве написан. Всё. Глупо было рассчитывать, что он станет голубым светиться, леденя руки и душу. Я Соне так и сказала: призраки пользуются самыми обыкновенными вещами. Как это зачем? Они же бестелесные, ты сама говорила. Значит, заявить о себе могут только с помощью каких-то предметов. Потустороннюю природу ботинка надо не видеть, а чувствовать. А чтобы чувствовать, надо развить наши способности. А для этого нужны знания. Я кое-что знаю с канала «Демоны твоих кошмаров», но этого недостаточно. Особенно для экстрасенсорного саморазвития.

Поэтому мы снова утрамбовали ботинок за книжки, сходили на массаж, полдник и залегли в комнате с телефонами — постигать темные науки в интернете. А теперь я сказала:

— Все понятно, так я и думала.

— Что понятно-то? — буркнула со своей кровати Соня. — Мне вот ничего не понятно. Кроме того, что сейчас мозги закипят от мистики-шмистики. Не могу больше!

Она тоже отложила телефон и шумно выдохнула.

— Так, соберись, это важно, — сказала я.

— Не могу!

— Просто послушай, — я начала закипать. Соня, видимо, почувствовала мое нервное состояние, уселась по-турецки и щеку кулаком подперла. Навела на меня слегка снисходительный взгляд. Мол, давай, вещай.

— Если мы исходим из того, что имеем дело с призраком, — начала я, — а это самое правдоподобное предположение…

— Призрак в принципе не может быть правдоподобным, — перебила Соня.

— Хорошо. Тогда кто?

— Не знаю.

— Вот именно. Не знаешь.