Костры Фламандии - Богдан Сушинский

Как все это было похоже на Владислава IV: в самый ответственный момент уехать в Краков, не приняв полковника, которого сам благословил на переговоры с французским двором, не оградив его от клеветы! Уехать, чтобы уединиться в своем любимом рыцарском зале, среди доспехов, статуй и портретов великих предшественников. «Великий среди великих, прославленный среди прославленных».

– Хотите, я сам буду сопровождать вас до Львова, подтверждая, что король сумел поставить ваших врагов на место? – пытался хоть как-то сгладить впечатление от своего рассказа ротмистр.

– Не нужно, – вежливо, с чувством признательности остановил его Хмельницкий – Достаточно того, что нам с вами приходится искупать королевские долги и грехи на поле брани. Возвращайтесь в Краков. Кланяйтесь поручику Кржижевскому. После полуночи мы уедем в сторону Львова и к рассвету уже будем далеко отсюда.

– Но почему после полуночи? Может, лучше, чтобы все видели: Хмельницкий уезжает днем, – попробовал изменить ситуацию граф.

– После полуночи. И как можно незаметнее, – твердо настоял на своем Хмельницкий. – Мы еще подумаем, как это сделать.

Ночью, тепло попрощавшись с хозяином имения и ротмистром, решившим еще сутки отоспаться, казаки вывели коней не через главные ворота, а через потайную калитку у башни, от которой начиналась поросшая травой и густо усыпанная камнями тропинка, пробивающаяся через терновник к оврагу, а оттуда – к лесу.

Провожавший их надворный казак старательно объяснил, как попасть к просеке, благодаря которой они выйдут к дороге, ведущей ко Львову. Однако, достигнув этой дороги, Хмельницкий молча пересек ее и, лишь проскакав еще почти целую милю, сообщил казакам:

– На Львов мы, конечно же, не пойдем. Нельзя нам туда. Теперь уже нельзя.

– А они пусть перехватывают нас на окраинах Львова, – поняли его замысел казаки.

– И неминуемо попытаются перехватить. Мы же откликнемся из Сечи, – задумчиво молвил Хмельницкий. – На всю Речь Посполитую… откликнемся.

8

Нет, в порту, в предместье, в цитадели отчаянный крик дона Эстелло не расслышали. Да и особого повода для волнений у испанцев не было. Французы отступили от города на несколько десятков миль. Только вчера в крепость прибыли еще две роты испанских солдат, усиливших гарнизоны. А целая эскадра кораблей привезла из Испании вино и продовольствие, хотя город и так особого голода пока что не ощущал. Поэтому, несмотря на позднюю ночь, Дюнкерк, как и все его собратья на берегах морей и океанов, продолжал жить беззаботной жизнью портового города.

Что, собственно, произошло? Какой-то, только что прибывший на корабле идальго от избытка чувств закричал: «Вива, Испания!»? Так разве кого-то этим удивишь? Он мог еще и выстрелить. И даже «отсалютовать» из пушки. Чтобы не только в городе, но и там, далеко, в лагере французов, узнали, что он, великий воитель Испании, прибыл в Дюнкерк, который отныне и навсегда останется испанским.

Тем временем «казачьи» корабли стремительно приближались к береговой отмели. Еще несколько минут – и на воду легли первые плоты и связки бочек, опущены были трапы. Стараясь не шуметь, казаки силой сводили боевых коней на мелководье и кто верхом, кто вплавь добирались до берега.

– Теперь по три факела подняты на всех судах! – сообщает Констанэ, все это время внимательно следивший за ситуацией в заливе. – Смотрите: в гавань вошел последний корабль! Значит, все идет, как задумано. Вы останетесь на борту, капитан. Как только поймете, что штурм не удался – огонь по крепости. Главное, побольше пальбы. На сонных это действует отрезвляюще.

– Будет выполнено, господин полковник.

Первые плоты уже достигли берега. Казаки без крика и выстрелов высаживались на сушу и небольшими группами расходились в разные стороны. Многие из них сразу же присоединились к Гяуру, назначившему пункт сбора на возвышенности, у старого полуразрушенного маяка.

Собрав большую группу казаков, высадившихся со штурмовыми лестницами, князь повел их туда, где возвышались черные башни крепости. К ним же, только чуть позже, очистив от врага улицы предместий, должны были подойти и остальные казаки.

Вскоре появились первые всадники. Среди них оказался и Сирко. Кто-то из казаков милостиво уступил своего коня Гяуру, решив, что добудет себе другого, в бою.

– Займись воротами, князь. Главное сейчас – ворота, – негромко наставлял молодого полковника Сирко. – Я же со своим отрядом пойду на штурм стены вон у той угловой башни.

– Похоже, что в крепости еще ни о чем не подозревают, – заметил Гяур.

– Очевидно, часовые решили, что высаживается новое подкрепление. Не зря же в заливе появилось столько кораблей.

Однако не успел Гяур с сопровождавшими его всадниками проехать и двух кварталов, как из переулка навстречу им появился конный патруль испанцев.

Офицер что-то крикнул. Гяур не понял, что именно, однако решил, что офицер спрашивает, кто они такие, и сразу же ответил:

– Украинские казаки!

– Кто?! – удивленно переспросил тот, потеряв еще несколько секунд, позволивших казакам приблизиться к патрулю.

– Я ведь сказал уже: казаки! – вызывающе подтвердил Гяур и, врезавшись между патрулями, ударил офицера копье-мечом в шею, сразу же вонзаясь другим концом в бок солдату

Подскочившие вслед за полковником казаки в два копья сбили с лошади третьего дозорного, едва тот успел выхватить шпагу. И тотчас же кто-то рубанул саблей того, раненого Гяуром.

Полковник не заметил, кто именно сделал это, но, услышав рядом с собой воинственный клич «О-дар!», определил: рубакой оказался Хозар.

– О-дар! – воинственно, хотя и вполголоса, поддержал его Улич.

– Слава! – отозвалось сразу несколько казаков.

9

Река медленно выходила из берегов, заливая своим свинцовым половодьем крутой каменистый утес да охваченный холодным пожаром цветения весенний сад и подступая к раскинувшемуся за ним на возвышенности кладбищу.

Сорванные ураганом крыши домов мутный, бурлящий поток уносил вместе с полуразрушенными лодками, полуразвалившимися гробами и деревьями, развернутыми вверх корневищами.

Власта наблюдала это, стоя где-то глубоко внизу, у подножия огромного, низвергающегося из самых недр водопада и видела, как все то, что реке удалось сорвать и разворотить, проносилось мимо нее: из поднебесья – и прямо в бездну. Ибо сама река и водопад исчезали прямо у ног ее.

– Проснись и встань. Проснись и встань.

Она так и не поняла, кому принадлежал это суровый, властный голос. Даже не смогла определить: женский или мужской. Но что-то подсказывало, что зарождался он где-то на вершине водопада и низвергался на нее вместе с потоком:

– Встань и подойди к окну. Встань и подойди…

Уже окончательно проснувшись, Власта вдруг почувствовала, что какая-то неведомая сила приподнимает ее за плечи, словно кто-то подсунул под лопатки огромные сильные руки, которые отрывают ее, маленькую, и несут к окну. К осветленному мерцающим, хотя и не слишком ярким для того, чтобы считаться лунным светом, окну. Будто младенца – к крещенской купели.