Песнь Ахилла - Мадлен Миллер

Однажды, на девятом году войны, на помост взошла девушка. По ее щеке, будто пролитое вино, расползался синяк. В волосах трепетали обрывки ткани – ритуальных лент, означавших, что она прислужница бога. Дочь жреца, услышал я в толпе. Мы с Ахиллом переглянулись.

Даже сквозь ее ужас видно было, до чего она красива: огромные карие глаза на круглом лице, мягкие растрепанные каштановые кудри, тонкий стан. Под нашими взглядами ее глаза полнились слезами – темные озера, которые вскоре вышли из берегов, разлились по щекам, закапали с подбородка на землю. Слез она не утирала. Руки у нее были связаны за спиной.

Пока воины собирались вокруг помоста, она вскинула глаза к небу в безмолвной мольбе. Я ткнул Ахилла локтем, тот кивнул, но не успел он потребовать ее себе, как вперед шагнул Агамемнон. Он опустил руку на ее хрупкие, поникшие плечи.

– Это Хрисеида, – сказал он. – И ее я беру себе.

Затем он сдернул ее с помоста и потащил к себе в шатер. Жрец Калхант нахмурился и даже приоткрыл рот, будто собирался что-то возразить. Но затем передумал, и Одиссей закончил дележ добычи.

Не прошло и месяца, как появился отец девушки – пришел со стороны моря, держа в руке испестренный золотом жезл, увитый венками. Борода у него была длинная, по обычаю всех анатолийских жрецов, длинные волосы украшены обрывками лент – в пару жезлу. Его просторные, подпоясанные золотым и красным одежды раздувались от ветра и хлопали его по ногам. Шедшие за ним молчаливые младшие жрецы сгибались под тяжестью огромных деревянных сундуков. Однако он не примерял свой шаг к их медленному движению, а неутомимо шагал вперед.

Небольшая процессия миновала шатры Аякса, Диомеда и Нестора, стоявшие ближе всего к агоре, и поднялась на помост. Когда мы с Ахиллом узнали об этом и добежали до площади, обгоняя других воинов, старец уже стоял в центре помоста, опираясь на жезл. Когда Агамемнон с Менелаем взошли на помост, он даже не шелохнулся – так и стоял горделиво подле своих сокровищ и тяжело дышавших прислужников. Агамемнона такая дерзость явно разгневала, но он промолчал.

Когда слух – быстрее выдоха – распространился по всему стану и вокруг собралось порядочно воинов, старец повернулся и оглядел толпу: и царей, и простолюдинов. Наконец его взгляд остановился на стоявших перед ним сыновьях Атрея.

Старец заговорил глубоким и звучным голосом, предназначенным для того, чтобы возносить молитвы. Он назвался Хрисом и, воздев жезл, объявил, что он – верховный жрец Аполлона. Затем указал на раскрытые сундуки, где переливались в лучах солнца драгоценные камни, бронза и золото.

– Но ты так и не сказал, зачем пришел, жрец Хрис.

Менелай говорил спокойно, но в его голосе сквозило нетерпение. Троянцы не выходят на агору ахейских царей и речей не произносят.

– Я принес выкуп за свою дочь, Хрисеиду, – сказал он. – Преступив закон, ахейцы силой увели ее из нашего храма. Она невысокого росту, юная, с лентами в волосах.

Ахейцы зашептались. Просители, искавшие выкупа, обычно умоляли о нем, стоя на коленях, а не вещали, будто цари, выносящие приговор. Но на это можно было и закрыть глаза, ведь старец был верховным жрецом и склоняться привык лишь пред богами. Выкуп он предлагал щедрый, вдвое больше того, сколько стоит девчонка, да и расположением жреца никогда не стоит пренебрегать. Слова «преступив закон» полоснули воздух, будто выхваченный из ножен меч, но ведь и не скажешь, что это неправда. Даже Диомед с Одиссеем кивали головами, а Менелай уже набрал воздуху, чтобы ответить.

Но огромный, как медведь, Агамемнон шагнул вперед, жилы у него на шее вздулись от гнева.

– Разве так молят о выкупе? Тебе еще повезло, что я не убил тебя на месте. Я военачальник этих войск, – сплюнул он, – и я не дозволял тебе держать речь пред моими воинами. Вот что я тебе отвечу: нет. Не будет никакого выкупа. Она – моя добыча, и я не отдам ее, ни сейчас, ни потом. Ни за этот сор, что ты принес, ни за любой другой. – Его скрюченные пальцы потянулись к шее старика. – Уходи сейчас же, жрец, и чтобы я больше не видел тебя в моем стане, не то все твои венки тебя не спасут.

Хрис стиснул зубы, то ли испугавшись Агамемнона, то ли пытаясь удержаться от резкого ответа. В его взгляде пылала горечь. Не говоря ни слова, он развернулся, сошел с помоста и отправился обратно, в сторону моря. За ним потянулись его прислужники, громыхая сокровищами в сундуках.

После того как Агамемнон ушел, а воины вокруг меня принялись яростно перешептываться, я еще долго глядел удаляющемуся жрецу вслед. Люди, бывшие на дальнем краю берега, сказали, что тот плакал и воздевал жезл к небесам.

В ту же ночь, проскользнув к нам змеем – быстрым, бесшумным, вьющимся – начался мор.

На следующее утро, проснувшись, мы увидели, что мулы стоят, привалившись к стенкам загонов, тяжело дышат, закатывают глаза и на мордах у них пузырится желтый гной. К полудню болезнь перекинулась на собак – они скулили, клацали зубами, высовывали покрытые красноватой пеной языки. К вечеру все животные либо подохли, либо подыхали, лежа в лужах кровавой блевотины, дрожа всем телом.