Эльфред. Юность короля - Вера Ковальчук

Этельреда грубо вернули на землю. Он из неизмеримой дали взглянул на брата, не понимая, что происходит, но чувствуя, что с ним спорят. С ним спорят? Но разве то, что он говорит, не очевидно? Разве не очевидно, что датчан нужно встретить во всеоружии?

— Твои люди должны передохнуть. Некоторые не спали трое суток, они просто ни на что не способны. Ты зачем хочешь вывести их за ворота?

— Эльфред! Что за ерунду ты говоришь? Что за глупые вопросы задаешь? Вот-вот подойдут датчане!

— Ну и что?

— Как это — ну и что? Ты в своем уме?

— Абсолютно. Толку от твоих людей не будет. Они на ногах не стоят.

— У тебя есть свежие люди. Я поставлю их в первый ряд.

— Да ты о чем говоришь-то? Монахов, крестьян и раненых поставить в первый ряд?

— А что остается?

— Сидеть за стенами. Сейчас скажу монахам, чтоб закрыли ворота, они крепкие, дубовые, окованные металлом. Пока датчане будут штурмовать аббатство, терять силы и людей, твои воины отдохнут. А защищать стены смогут даже крестьяне, даже черноризцы.

Король смотрел на брата в изумлении.

— Чтоб я прятался от датчан за стенами?

— Да ты можешь и не прятаться, если тебе угодно, — взбесился Эльфред. Он устал, и больше не был расположен вести себя вежливо. — Выходи и сражайся с датчанами! Но тащить за собой на смерть людей, которые и так уже выполнили свой долг, ты не можешь!

— Не смей мне указывать, что я могу, а что нет! Мне следовало прислушиваться к словам Вульфтрит, когда она говорила, что ты желаешь моей смерти!

— Впутываешь в наш разговор глупую и завистливую бабу. Если ты считаешь, что она во всем права, так почему же ты ее не сделал королем?!

Этельред в ошеломлении посмотрел на брата. Он был справедливым человеком, и понимал, что в такие дела не стоит впутывать женщин. Только ляпнув, он уже пожалел, что упомянул Вульфтрит и сослался на ее слова, но идти на попятный было невозможно. Оставалось лишь сделать вид, что ничего не произошло, и король сконфузился.

На Этельреда смотрел взрослый мужчина, взгляд был жесткий и уверенный. Уверенность в своей правоте всегда действует на собеседника, пусть не всегда становится решающим доводом в споре. Но сейчас король понимал, что в словах брата есть доля правоты. В самом деле, никакими силами не заставить людей встать в строй.

Но как противно прятаться от датчан за стенами! Этельред краснел от ярости при одной мысли о том, что он будет прятаться от врага.

Эльфред держался совершенно спокойно. Он заверил брата, что ближайшие сутки не позволит вывести в бой никого из саксов. Король знал, что может настоять, но как глупо он будет выглядеть в глазах своих усталых воинов! Да и так ли очевидно, что ему подчинятся? Любой военачальник прекрасно знает, что нельзя отдавать приказ, которому могут не повиноваться.

Правитель категорично заявил своему брату, что запрещает ему участвовать в битве.

— Мое решение остается в силе.

У принца не было сил спорить. И желания не было.

Он не мог знать, что приказ короля, который был отдан для того, чтоб сквитаться с Эльфредом, может быть, унизить его, поставил непреодолимое препятствие перед Берном из Лонг Бега. Тот сумел уцелеть при Басинге, при Мертоне, но, как ни старался, подобраться к принцу не смог. Ведь убить Эльфреда надо было осторожно, так, чтоб никто его в этом не заподозрил. У младшего брата уэссекского короля было очень много сторонников, они могли и выступить на помощь своему кумиру, и отомстить за его смерть.

Проще всего ударить в спину недругу в бою, когда царит такая неразбериха, что и самый лучший воин беззащитен перед теми, кто стоит с ним в одном строю. Но ни при Мертоне, ни теперь при Уилтоне принц не появился в строю, как прежде. Берн, у которого кружилась голова при одной мысли о награде, которую могла дать ему сестра, мечтал убить Эльфреда так же жадно, как скряга мечтает о кладе.

Он был из тех, кто свято и искренне верит, что цель оправдывает средства. Сам по себе это был не такой уж плохой человек, он удивительно терпеливо обращался со своими крестьянами, заботился о слугах и воинах. Просто он считал, что важнее его потребностей нет, и не может быть ничего в этом мире. Эльфред казался ему дурным человеком, раз он сумел так восстановить против себя благородную женщину и встать на пути его, Берна, заветной цели — богатых владений.

Если бы Эльфред не был так поглощен своими мыслями, он, наверное, заметил бы внимательный примеривающийся взгляд эрла из Лонг Бега и заподозрил дурное. Но его куда больше волновало, когда под стенами Уилтона появятся датчане.

Датчане появились на опушке леса к вечеру того же дня. Это были лишь передовые отряды. Они не решились бы напасть даже в том случае, если б у ворот их ждало войско, но зато весьма нахально принялись жечь костры. Лишь утром стало ясно, что датчан и в самом деле очень много — они подтянулись к берегу речушки Уиллей, над которой высился монастырь, за ночь, а к утру уже были вполне готовы к битве.

И тогда Эльфред понял, что Этельреда ему не удержать. Старший брат вбил себе в голову, что иного пути нет. Более того, он потребовал у младшего брата всех тех людей, которых принц уже считал своими — тех, с кем он готовил аббатство к осаде.

— Да ни за что, — категорично ответил молодой воин таким тоном, каким обычно не разговаривают с королями. — Не отдам.

— Отдашь.

— Не отдам — и все.

— Ты что, не понимаешь, что мне нужен каждый человек? — взъярился король. Он кричал, не заботясь, что его ссору с братом кто-нибудь услышит, равно и принц тоже больше ничего не стеснялся. — Я тебя и спрашивать не стану! Просто заберу.

— Только попробуй.

— Ну, и как ты мне помешаешь?

— Просто прикажу им остаться на своих местах. Можешь проверить, кому они подчинятся. Но не советую ставить себя в дурацкое положение.

Этельред ответил ему взглядом, полным ненависти. Но он уже настолько уверился в том, что его эрлы действительно хотят сместить его и отдать Уэссекс Эльфреду, что не рискнул бы действовать в таких условиях. Мысленно он пообещал брату расправу, и лишь победа над датчанами отделяла его от того момента, когда он заточит младшего сына своего отца в монастырь и сделает его, наконец, священником. «Довольно он погулял в миру, — думал король. — Мир его портит».

Больше он уже не думал о брате — датчане, увидев, что крепкие, кажущиеся такими неприступными ворота распахнулись сами, с ревом устремились вперед.

Эльфред, стоя над воротной башней монастыря, сделал знак, чтоб ворота закрыли.

Крестьяне, расставленные по стенам, вполголоса переговаривались между собой — они обсуждали датчан, которых до сей поры мало кто видел вблизи. Особо любопытные обычно не выживали. Принц краем уха поневоле слышал их разговоры. Пока крестьяне не начинали пугать себя и друг друга мнимой непобедимостью северных бандитов, в их болтовне не было ничего плохого. Она, пожалуй, даже служила определенную службу, потому что отвлекала от мыслей о смерти.