На линии огня - Артуро Перес-Реверте

Сантакреу, окончив чистку, вставляет на место шомпол, толкает Ориоля локтем:

– О чем думаешь?

– О Нурии.

– Да что ты? И я тоже.

– Каждый раз, как увижу помидор, вспоминаю… И мать.

– Mater semper certa. Это в порядке вещей.

– И Нурию.

Ориоль показывает на других солдат, которые сидят или лежат на одеялах:

– В такие минуты каждый думает о своей Нурии.

– Однако никого нет краше Нурии нашей.

– Конечно.

Они замолкают, предавшись общим для всех воспоминаниям.

– Я хотел бы умереть не в чистом поле, где клопы сожрут. А при штурме Рамблас, – почти шепотом говорит наконец Сантакреу. – И чтобы она вышла на балкон и увидела это.

– Да ты у нас, я смотрю, романтик, Агусти.

И снова молчание.

– А кто она? – любопытствует Милани.

Сантакреу, который уже улегся и положил голову на вещмешок, очерчивает в воздухе женскую фигуру:

– Конфетка… Мы ухлестывали за ней вдвоем, а она отшила обоих.

– Обоих?

– Обоих.

– Ничего, – замечает капрал. – Это временное явление. Как отшила, так и пришьет.

– А где она сейчас?

– В Барселоне по-прежнему, я полагаю…

Лес-Форкес тоже кладет голову на вещевой мешок, щурится, вспоминая. Нурия Вила-Сагресса… Да, все это было – кокетство, ревность, не омрачавшая дружбу, мимолетные робкие прикосновения, ненароком сорванные поцелуи, каникулы в Пуигсерде, зимние утра в Тенис-Туро, танцы в «Сиркуло-Экуэстре», ужины втроем, фильмы с Лесли Говардом и Мерль Оберон в «Астории», споры о политике на террасе «Колона». Вдребезги разбитая жизнь, мир, от которого камня на камне не осталось. Похоже на то, как медленно замирает музыка в просторном и пустом бальном зале, где пол засыпан затоптанными конфетти и серпантином.

– Карточка есть?

– Нету.

– И у меня нет, – говорит Сантакреу.

– Мы расстались совсем незадолго до 19 июля, – поясняет Ориоль. – Нас подняли по тревоге. Даже попрощаться не успели.

– А мне хотелось, чтобы она проводила нас… Стояла бы в белом платье и платком махала нам вслед, – говорит Сантакреу.

– Как в «Луизе Фернанде»…

– Примерно. Но я остался со своим хотением.

– Мы остались.

Милани смеется:

– Красивая?

– С ног сбивала, – кивает Сантакреу. – И надеюсь, продолжает это делать.

– Кроме нас двоих, появился третий. И оказался, по всему судя, не лишним.

– Ну да. Красавчик по имени Игнасио Кортина, немного был похож на Рафаэля Ривельеса.

– Актера? – спрашивает Милани.

– Да, на него.

– И ему повезло больше, чем вам?

– Нет, меньше. Потому что красные сняли его с заезда. Расстреляли в конце июля в Каса-Антунес.

– Ох ты… Он тоже был карлист?

– Фалангист. В те дни погибли многие из них… И из нас. Как братья Алегрия… Помнишь, Ориоль?

– Помню, конечно, – отзывается тот. – И голубоглазый Пепе Колом… И Фонтанет, который неизменно верил в лучшее. И героический Пуигрос… И еще многие.

– Лучшие из нас. И все – наши ровесники. Мы чудом унесли тогда ноги…

– Не говори… Хорошие были ребята, закаленные в уличных боях с приспешниками Асаньи и Компаниса, наследники тех, кто в прежние времена сражался с Леррусом, Феррером Гуардией^[47], а еще раньше – Мендисабалем^[48].

– Их перебили как собак.

– У нас в городке было то же самое, – заметил Милани. – Так погиб и мой отец.

Лес-Форкес, приподняв голову, показывает на остальных рекете:

– И у тебя, и у каждого из них. Отцы, братья…

Сантакреу мрачно кивает:

– Еще будет случай расквитаться.

– Именно ради этого мне и хочется выжить, – бурчит Милани. – Долг платежом красен.

Все ночи на войне – разные. Хоть и похожи друг на друга. Хулиан Панисо воюет уже два года и усвоил это накрепко. По словам Карла Маркса, единственного и истинного бога, человек – это часть окружающей его среды. Вошедшие в повседневность усталость, грязь, боль, страх к концу каждого дня – еще одного прожитого дня! – переплетаются с ощущениями и впечатлениями от него; темнота, заставляя сомневаться и размышлять, обостряет чувства, дарует особую остроту зрения – способность постигать таинственные правила, подобные геометрическим – Хулиан где-то вычитал это слово и пленился им, – которые движут мирозданием и определяют жизнь и смерть.

Вслух об этом подрывник никогда не говорит. Его товарищи и прежде всего Ольмос подняли бы его на смех, услышав такое. Да и самому ему – и он отдает себе в этом отчет, – человеку грубому и приземленному, много лет ползавшему по сырым и пыльным штольням глубиной в сотню метров; внуку паралитика, искалеченного когда-то жандармами за то, что, пытаясь накормить семью, пообтряс немного рожковые деревья во владениях одного маркиза, – высоколобое умствование не пристало. Его дело – руководствоваться наитием и чутьем. Когда всю жизнь ищешь прокорма себе и своим близким, горизонты поневоле сужаются. Тем не менее бывший шахтер всегда старался ориентироваться в политике, смекать, что там к чему. И помогло ему в этом то, что он – не в пример очень многим в горах Картахены – выучился грамоте. Ходил на митинги в Союзе, читал газеты и даже одолел сколько-то книг, вступил в партию. Делал что мог, все, что от него зависело в мире, доставшемся ему, а потому и не стесняется своей ограниченности, не стыдится неотесанности. То, о чем другие узнавали из книг, он испытал на собственной шкуре, все перенес и перестрадал. Он шел вперед, не прячась, он взаправду убивал фашистов, а не красовался в комбинезоне и с винтовкой, вскидывая к плечу кулак, в барах и борделях.

Разграбление церковных имуществ, мошенническое отчуждение государственных земель, расхищение общинной собственности, осуществляемое по-узурпаторски и с беспощадным терроризмом, превращение феодальной собственности и собственности кланов в современную частную собственность – таковы разнообразные идиллические методы первоначального накопления^[49].