Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

Странно это было и не хотел кавалер в этом признаваться, но подчеркнутое небрежение жены кольнуло его прямо в сердце.

«Всю жизнь будет помнить мне Шауберга. Высокомерие свое показывает и показывать будет. Нет, правильно я этого пса, любовника ее, на заборе повесил. Надо было еще у навозной кучи его похоронить и прямо на куче ему крест поставить».

Да нет, конечно, кавалер этого бы не сделал. Не сделал бы… Но вот если бы он мог еще раз убить Шауберга — он убил бы. Ни секунды не медля и ни о чем не задумываясь.

— Значит, госпожа Ланге была рада вестям обо мне? — наконец, спросил он у оруженосца.

— И того не скрывала, — заговорщицки понизив голос, произнес Увалень.

— Хорошо, ступайте, Александр, позовите ко мне монаха, пусть принесет чернильницу и бумагу. Епископ просит рассказать ему, как было дело.

— Да, кавалер.

— А еще скажите повару, чтобы подавал завтрак.

— Да, кавалер.

Поесть Волков не успел. Еще не остыли жареные яйца с кругами румяной кровяной колбасы, как от Рене прибежал сержант и сказал, что с того берега плывет к ним лодка.

— И кто там?

— Не могу знать, господин, люди какие-то, — ответил сержант.

Чуть подумав, кавалер оставил еду, никуда она не денется, накинул на плечи шубу, надел на голову подшлемник и пошел смотреть, кто там к нему пожаловал. Он очень надеялся, что горцы не станут артачиться и согласятся выкупить пленных всех разом, не то ему придется долго продавать их поодиночке родственникам. Это, возможно, вышло бы и выгоднее, ведь за каждого солдата можно просить побольше серебра, но заняло бы слишком много времени. А ему нужны были деньги сразу. И не себе те деньги он хотел забрать, он рассчитывал раздать их солдатам и офицерам. И это помимо лодок, доспехов и оружия, что они уже собирались делить. Пусть берут. Пусть трясут серебром перед своими бабами, пусть бахвалятся, пусть потом все пропьют в кабаке в Эшбахте, но пусть все знают, что господин щедр. Все вокруг должны понимать, что он не просто хороший командир, а что он еще и щедрый командир. Волков чувствовал, что такая слава ему еще пригодится.

Он шел к реке в сопровождении Максимилиана и кавалера Георга фон Клаузевица и поначалу не мог понять, кто плывет к его берегу в большой лодке.

Только когда лодка причалила и через ее высокие борта полезли люди, кавалер, кажется, узнал одного из них. Хоть было еще далеко, но он — слава богу, глаза его не подводили — узнал человека, укутанного в тряпки, хотя тот и сильно изменился внешне. Да, это Фриц Ламме, но уже не тот крепыш, что при небольшом росте был плечами шире самого кавалера. Он сильно похудел и по глаза зарос пегой щетиной. Сыч кутался в тряпье на холодном ветру и немного кашлял. С ним был еще один мужичок из тех, что помогал Сычу в шпионском деле, но имени которого Волков не помнил, прозвище у того было, кажется, Еж.

Кавалер и его сопровождающие остановились на возвышенности и ждали, когда прибывшие сами приблизятся к ним. Тут же к офицерам подошел и Рене, и ротмистр арбалетчиков Джентиле.

Первым, утопая в сыром песке тяжелыми сапогами, шествовал высокий офицер из горцев. Он остановился у подножия невысокого холма, на котором стоял кавалер, и прокричал:

— Господин Эшбахт! Я Франц Роденталь, капитан ополчения Шаффхаузена, привел вам ваших людей, как было уговорено. И прошу вас явить добрую волю и отпустить раненых, чтобы они не погибли на берегу без тепла и ухода.

Кричал все это капитан дерзко, как будто требовал. Так дерзко кричал, что захотелось кавалеру ответить ему, мол, зря ты так нахален, капитан, война-то еще не кончилась, бережет тебя лишь знак парламентера, что несет за тобой твой сержант. Но не стал он этого говорить, а усмехнулся и сказал:

— Ну, что ты там стоишь, чертов мошенник, иди сюда уже.

Сыч оскалился, так он улыбался, и полез на холмик к своему господину. Волков не побрезговал, протянул Фрицу Ламме руку, помогая подняться. Да уж, худ тот был, а руки его были синими, особенно страшны, почти черны, были запястья. А еще, когда он улыбался, становилось видно, что справа нет двух зубов, а когда Сыч уходил на тот берег, зубы эти у него были.

— Ну, изменился ты, я смотрю. Видно, несладко тебе там было без моих харчей, — ухмыльнулся кавалер.

— Да уж, не мед, экселенц. — Сыч тоже засмеялся.

— А вот воняешь ты по-прежнему, — принюхался Волков.

Сыч опять оскалился беззубо:

— Да уж, хряк сдобой пахнуть не начнет.

Он смеялся и ежился от налетевшего порыва ветра. Волков молча снял шубу и накинул Фрицу Ламме на плечи.

— Держи. Максимилиан, найдите какой-нибудь одежды ему… И этому тоже, как там его зовут… — Волков кивнул на второго человека, которого привел капитан горцев.

— Ежом его кличут, — ответил Сыч, лицо его было скорее удивленным, чем радостным, он попытался всунуть больные страшные свои руки в рукава шубы. — Экселенц, а это мне навсегда или поносить?

— Болван, неужто ты думаешь, что я после вшивого тебя надевать буду? — Кавалер засмеялся. — Носи уже.

Волкову не жалко, это не лучшая его шуба. Зато все видят, что тем, кто претерпел за него, по заслугам воздастся.

— Экселенц! — Сыч едва не прослезился, он уже напялил шубу и кланялся, кажется, руку надумал целовать, но Волков не дал.

— Ступай к поварам, а потом помойся, Фриц Ламме, вечером расскажешь, как там у горцев. — Он повернулся к парламентеру и крикнул: — Так что решил кантон по поводу денег за пленных?

— Сегодня соберется совет в Шаффхаузене, — отвечал капитан горцев, — там все и решится.

— Пусть поторопятся, Господь велит мне быть милостивым даже к еретикам, но кормить я их с завтрашнего утра перестану.

— Если ваш Бог велит вам быть милостивым, может, отдадите мне раненых, тех, что уже без сил? — крикнул в ответ капитан.

Волков ему ничего не ответил, он повернулся и пошел к себе в шатер, ему еще нужно было написать ответ епископу. А капитан постоял-постоял да вернулся к лодке, убрался вон с его земли.

⠀⠀

Пока Волков писал, снова приходил фон Финк, снова говорил, что ему пора уходить, и просил вексель, в чем Волков вновь ему отказал. Говорил тот, что согласен и на пятьсот талеров, и как он об этом сказал, так кавалер обо всем догадался. Волков теперь понял, почему