Черный легион - Богдан Сушинский

— Вот, конвой привел, — едва пролопотал одеревеневшими губами милиционер. Он уже все понял и знал, что это его последние минуты. Но предупрежденный Персом, который один предпочитал беседовать с представителем власти, что смерти бывают разные и лучше умереть от пули в спину, чем быть привязанным за нош к двум молодым березам, решил идти к своей гибели смиренно и послушно. Как шел к ней всю свою жизнь.

Гурдаш молча осмотрел пришедших. Присутствие участкового, очевидно, сбило его с толку.

— Говорят, ты задержал беглую и не спешишь выдавать ее, — шагнул к нему Перс и, оттолкнув с дорога, вошел в дом.

— И никого я не поймал.

— Врешь. На бабу-зэковку позарился.

— Никакой беглой здесь не было. А появись — так выдал бы, — угрюмо ответил Гурдаш. — Ты, участковый, знаешь это не хуже моего.

— С начальником непочтительно говоришь? — оказался у него за спиной Кульчицкий.

— Сам в беглых оказаться хочешь? — ногой выбил у него ружье Власевич. А Кульчицкий подсек в подколенном изгибе и заставил стать на колени.

Еще через минуту Перс и Чолданов вывели на крыльцо сонного парня, сына людолова Никифора, который лет с пятнадцати, как уверял их милиционер, приноровился к промыслу отца. Поняв, что разговорами дело не кончится и что их собираются арестовать, сын ударил ногой Перса, перепрыгнул через перила крыльца и бросился к кустарнику, за которым начиналась лесная чащоба. Но Власевич выхватил пистолет и, не целясь, спокойно, словно в тире, уложил его на ближайший куст.

— Скольких беглых ты выдал властям, Гурдаш? — сурово спросил Курбатов. Старик все еще стоял на коленях, но взгляд его был прикован к зависшему на кусте, словно распятому на нем, телу сына. — Тебя спрашивают, сатана-людолов!

— Ик кто ж их, погибельников окаянных, считал?

— А все же.

— Ик человек с двадцать. Если хочешь заупокойную отпевать, на двадцать свеч не поскупись, не ошибешься. Ты-то, я понял, не из конвоя, начальник, не из конвоя.

— Из-за кордона мы.

— Ик сюда дошли? — перевел усталый потускневший взгляд на Курбатова. — От семеновцев, поди?

— От семеновцев.

— Старухи в доме нет, — появился Перс, — но стол накрыт. Эта хозяйничала, — вытолкал на крыльцо упирающуюся девицу.

— Дочь? — спросил Курбатов.

— Из поселка. В невестки метила.

Увидев убитого жениха, Ксюха обхватила голову руками, пронзительно завизжала и попыталась броситься к нему, но Перс успел захватить ее за плечо с такой силой, что сатиновая кофточка ее треснула, оголив ничем больше не прикрытую, ослепительно белую грудь девушки. А приставленное ко рту дуло пистолета принудило полуневесту-полувдову умолкнуть и замереть от страха.

— Так-то оно лучше, — самодовольно согласился Перс. — Думаю, эту так сразу на сосну не стоит, а, князь?

— В чулан ее. Кульчицкий, присмотрите до нашего возвращения.

Никифор был еще жив. Когда его перекидывали через седло, он довольно громко застонал. Отец подошел к нему, погладил по голове. Никто из диверсантов не мешал: отцовские чувства есть отцовские чувства. Трое из диверсантов тоже были отцами.

Перс взял лошадь под уздцы. Гурдаш и милиционер ухватились за луки седла, и процессия тронулась в обратный путь. Туда, к двум соснам, на которых почивали тела беглых политкаторжан, принесенных в подарок вождю народов.