Центурион - Саймон Скэрроу

— Жуй, не отлынивай. — Он одним быстрым движением закинул глаз себе в рот и, сделав одно лишь жевательное движение, проглотил и даже причмокнул губами: — Ай да вкуснятина!

Катон почувствовал позыв к рвоте, но отказаться не осмелился из опасения вызвать недовольство. Он нервно сглотнул и в последнем отчаянном порыве, чтобы не стошнило, поднял глаз к губам и вдавил его в рот. Жесткая мышечная ткань, облекающая зрачок, была склизкой и немного отдавала уксусом. Зубы ощутили неподатливую, подлежащую долгому разжевыванию текстуру — то, чего он и боялся. Собрав всю свою храбрость, он через силу пропихнул глаз к пищеводу и проглотил.

Гости шумно возрадовались; кто-то, словно при тосте, специально поднимал те глаза напоказ и затем демонстративно их сжевывал. Катон схватил кубок налитого ему вина и сделал большущий глоток, которым омыл зубы и десны, чтобы уничтожить послевкусие.

— Молодец.

Катон обернулся и увидел, как ему кивнула Юлия. Он вымучил ответную улыбку и сказал на латыни:

— Не так уж и плохо, стоит лишь попробовать.

— Верю на слово. А теперь отведай тех фиников в меду. Они помогут отбить этот дух.

Начался непосредственно ужин, со всем его хором оживленных голосов. Катон на какое-то время переключил внимание с Юлии на двух князей, которые сидели бок о бок, но не перемолвились друг с другом ни словом, ни даже взглядом. Посадить их рядом было, в общем-то, ошибкой. Вероятно, распорядитель думал таким образом продемонстрировать гостям единение, но было видно невооруженным глазом, что оба брата друг друга как минимум презирают.

Макрон проследил за взглядом Катона и быстро ухватил мысли друга.

— Вот тебе и все единство, — сказал он вполголоса. — Как бы нам скоро не пришлось сражаться на два фронта.

— Будем надеяться, что до этого дело не дойдет.

Катон отвернулся и проворно подложил себе ломтиков конины со специями в густом соусе, пока Макрон не успел предложить ему еще один глаз.

Между тем правитель Вабат, зашевелившись, повернулся лицом к своим римским гостям.

— Ты везучий человек, посланник.

— В каком смысле, о венценосец?

— У тебя прекрасная дочь. И, несомненно, преданная.

— Хотелось бы так думать. — Семпроний с улыбкой похлопал Юлию по руке.

— Тут и думать нечего, — отозвался правитель. — Иногда я жалею, что у меня самого нет дочерей, а вместо них два сына — средний и младший, — что дерут друг друга, как волки в яме. И так было всегда. А когда они не драли друг друга, то начинали грызться со мной. Правда, что до Амета, то у него хотя бы сердце доброе, даром что отсутствуют мозги.

Удивительно было, что старик так открыто говорит об этом непосредственно перед своими сыновьями. Было видно, как у Вабата за спиной машинально, с ледяным равнодушием жует пищу Балт, угрюмо уставясь перед собой. Заслышав, что речь идет о нем, к отцу обернулся Амет. Сонливая отрешенность на его лице сменилась гримасой недовольства.

Вабат между тем усталым голосом продолжал:

— Таково мое бремя и бремя моего народа. Ибо кто унаследует трон, когда не станет меня? Самый деятельный и способный из троих оказался изменником; старший меняет свое мнение чаще, чем меняется ветер, а средний, Балт, не видит смысла жизни ни в чем, кроме своих сомнительных услад. Как же уцелеть моему царству, если преемником моим я изберу кого-нибудь из них?

Князь Балт с сердитым стуком поставил свой кубок:

— Довольно! Отец, ты обращаешься со мной не по заслугам. Все, к чему я когда-либо стремился, это угодить тебе.

Несмотря на то что разговоры стихли и гости тревожно встрепенулись, усталое выражение лица Вабата нисколько не изменилось, словно он сейчас ничего не услышал или же просто слышал это слишком часто.

— Если ты усматриваешь в этом чью-то вину, — продолжал Балт, — то я скажу, что вина эта твоя, и состоит она в том, что ты не уладил вопрос наследования. Пусть я не первенец твой, но в наследники гожусь более всего. И если бы ты лишь утвердил меня в этом качестве изначально, то ничего из того, что творится сейчас, никогда бы не произошло. Но нет, ты все время откладывал, год за годом, и вот что в итоге получилось. Почему, ты думаешь, за стенами беснуется со своими мятежниками Артакс? Потому что ты слишком долго размахивал у него перед глазами этим самым престолонаследием. Ты соблазнял и дразнил его, пока у него не лопнуло терпение. Если б ты только избрал меня, Артакс знал бы свое место и не стоял сейчас с войском, а мы бы не сидели в этой западне.

Балт зажмурился и сжал кулаки, силясь совладать со своим гневом.

— Ты закончил, сын мой? — спросил Вабат со вздохом. Не услышав ничего в ответ, он жестом указал в сторону Семпрония. — Вот видишь? Какая надежда может быть у Пальмиры?

— Надежда есть всегда, о венценосец, — обтекаемо ответил тот. — Я уверен: кто бы ни сменил тебя на троне, он всегда сможет рассчитывать на дружбу и поддержку Рима. Рим не бросает своих союзников никогда.

Князь Балт обернулся к посланнику с уничижительным смехом:

— Забавно, как сегодняшний союзник зачастую обращается в завтрашнюю имперскую провинцию. И если трон унаследует этот глупец, то можно запросто отдать завтра Пальмиру на откуп римским сборщикам податей, а под опеку римским легионам — так уже со дня на день.

Амет слез со своего ложа и насупленно воззрился на своего отца.

— Как ты сказал — нет мозгов? Да, именно так и сказал: нет мозгов. Нет своего ума. А я, между прочим… позволь тебе сказать… В общем, с меня хватит. Я не болван какой-нибудь. Быть может, мне и недостает расче… — он нахмурился в сосредоточении, — рас-че… рас-чи…

— Расчетливости? — унизительно подсказал Балт. — Рачительности?

— Во-во! — размашисто кивнул Амет. — Точно! Именно это слово.

— Так которое?

— Да оба. Каждое по-своему. Я просто о том, что у меня все равно доброе сердце. Я отличаю доброе от дурного и буду хорошим правителем. Действительно венценосным. Именно так и говорит Крат. Так что довольно называть меня глупцом!

Амет повернулся и с решительно-напыщенным видом зашагал прочь, скрывшись через главный вход в сад. Притихшие гости сидели, потрясенные таким откровенным расколом между братьями и их отцом, венценосным Вабатом. А тот лишь покачал головой и печально изрек, ни к кому особо не обращаясь:

— Видишь, с чем мне приходится мириться. И какую муку я вынужден сносить от этой своей безысходной думы? Воистину мне впору оплакивать мой народ.

Катон с Макроном были ошеломлены этим всплеском вражды. Над пиршественными столами нависла растерянная тишина. Наконец, откашлявшись, со всей возможной уравновешенностью заговорил Семпроний:

— О венценосец, день нынче выдался долгий и многотрудный. Я полагаю, все нынче изрядно утомились.