Коммодор - Патрик О'Брайан

Это приятное предвкушение еще сильнее ощущалось на борту кораблей эскадры, и когда в ответ на сигнал коммодора "Рингл" и многие шлюпки направились к якорной стоянке и своим кораблям, их приветствовали новыми и еще более громкими криками. В мгновение ока они превратятся в лодки, назначенные для доставки моряков в увольнение на берег, и некоторые из свободных от вахты матросов спешили привести себя в порядок, в то время как другие, менее уверенные в своих перспективах, разыскивали мичманов или офицеров своего отряда, чтобы попытаться искренними просьбами и подобающим уважением увеличить свои шансы, а, может, и получить несколько пенсов авансом.

Как раз в то время, когда разговоры о грядущих радостях были в самом разгаре, начали распространяться ужасные слухи. Сначала на орудийную палубу ворвался молодой помощник боцмана с кислым лицом, срывая с шеи свой лучший цветной шелковый платок.

– Никаких увольнений, – заявил он куда-то в пространство. – В Сьерра-Леоне после захода солнца на берег не выпустят. Приказ этого проклятого доктора.

Ему объяснили, что он неправ: это правило относилось только к нему из-за его плохого поведения, косолапости и морды, которой бы и сам Иона постыдился. Только полный идиот мог бы заявлять, что увольнений не будет. Но вскоре эта новость повторялась так часто и таким количеством людей, что ей уже нельзя было не верить. После захода солнца никаких увольнений на берег – приказ доктора, утвержденный капитаном и коммодором.

– К черту доктора! Будь он проклят! Гореть ему в аду! – сказали по очереди на нижней палубе, в каюте мичманов и в кают-компании.

В это время сам доктор, зашивая руку сияющего Хьюэлла, порезанную в короткой схватке и грубо перевязанную подолом рубашки мертвого матроса с работоргового судна, слушал его неофициальный устный доклад коммодору. Посоветовавшись с лейтенантом, мичманами и младшими офицерами, он разделил флотилию на четыре группы примерно равной численности, стараясь, чтобы матросы с одного корабля были как можно ближе друг к другу: две – для Шербро и две – для Манга и Лоас, довольно близко к материку.

– Дело было так: мы подошли к западному рынку, в Шербро, ведущая лодка подплыла ближе, главный кру тихо окликнул, спрашивая, на судне ли такой-то, а пока он говорил, лодка подошла к борту, и, как только она его коснулась, мы поспешили на палубу, связали стояночную вахту, задраивая люки и крича, что разнесем их всех к чертовой матери, если они хоть пальцем пошевелят, обрезали канаты и вышли в море с таким приятным бризом, какого только можно пожелать. Это было легче легкого, – Хьюэлл громко рассмеялся. – У них не было охраны, они понятия не имели о возможной опасности и даже шума не подняли. То же самое было и со следующими тремя, и все первоклассные шхуны, – мы с трудом могли поверить, – и так продолжалось до тех пор, пока мы не добрались до трехмачтовика. Там мы немного замешкались с подъемом на борт, потому что корабль уже начал двигаться, вся команда была на палубе, и возникли кое-какие трудности. Вот откуда у меня это, – Он кивнул на свою рану. – Но это ерунда; и вот, сняв все суда в Шербро с запада на восток, мы присоединились к остальным и направились в Манга и Лоас, где мы сделали почти то же самое; хотя я рад сообщить, сэр, что там они даже стали по нам стрелять.

– Очень хорошо, – удовлетворенно сказал Джек, потому что любое судно, открывшее огонь по военному кораблю, даже если оно не больше четырехвесельного катера, считалось виновным в пиратстве и, следовательно, подлежало конфискации, независимо от его флага и порта приписки, конфискации без всяких промедлений. – Но, надеюсь, без большого урона?

– Всего несколько царапин, сэр, потому что, когда мы взяли первый бриг, португальский, облака рассеялись, и стало видно, сколько нас было, с призами и всем прочим. Одно судно попыталось обрубить канаты и сбежать, но им это не помогло; остальные, те, что не спали, ринулись к берегу, как сумасшедшие, на тех лодках, которые были у них на борту или на буксире. Итак, зачистив эти два места, сэр, мы заперли их экипажи внизу, оставили на борту призовые команды и, держа их как можно дальше в подветренную сторону на случай какой-нибудь глупой попытки бегства, взяли курс домой.

– Отличная работа, мистер Хьюэлл, просто прекрасная, – сказал Джек и, помолчав, добавил: – Скажите, что вы сделали с их бумагами?

– Что ж, сэр, я вспомнил, что сказал губернатор о юридических тонкостях, мешающих вершить очевидное правосудие, и я думаю, что, в основном, они были уничтожены в бою или оказались за бортом. Я сохранил на всякий случай пару деклараций и реестров португальских капитанов; не то чтобы это имело какое-то значение, поскольку португальцы не защищены к северу от экватора. А с обычными пиратами проблем не было, мы их просто сразу заковали в кандалы. И теперь я припоминаю, сэр, что в резиденции губернатора был кто-то, – кажется, один из джентльменов из суда вице-адмиралтейства, – который заметил, что человек, у которого не было документов, плывший на корабле, у которого не было документов, и который не мог с уверенностью опознать человека, который его арестовал, был в затруднительном, почти безнадежном положении: он вообще не смог бы выиграть никакое дело, даже с самым лучшим адвокатом и даже если нашлась бы какая-нибудь глупая юридическая оговорка в его пользу.

– Кажется, это вы говорили, доктор, – сказал Джек.

– Вот так, мистер Хьюэлл, – сказал Стивен, обрезая нитку и не обращая внимания на неосторожность Джека. – Вот так. Я бы посоветовал держать ее на перевязи в течение нескольких дней и избегать чрезмерного употребления мяса или напитков. На обед можно съесть яйца или немного рыбы, приготовленной на гриле, и немного фруктов, а на ужин – небольшую тарелку каши, жидкой, но не слишком. А это очень хорошо подойдет для перевязи, – продолжал он, заметив лучший шейный платок Джека из тончайшего батиста, перекинутый через спинку стула и только выглаженный Килликом. – Вот, – сказал он, вставляя в него раненую руку с легкостью, выработанной долгой практикой.