Лунный зверь - Гарри Килворт

— Бедняжка. Наверное, она испугалась. Подумай, как бы ты сам чувствовал себя в клетке?

— Спору нет, неважно, — согласился Стиганд. — Но наверняка Бетси предупредила ее, что здесь ей бояться нечего. Сама знаешь, Бетси всегда успокаивает новых лис.

— А вдруг, когда бедного лисенка привезли, Бетси не было рядом? Иногда хозяева запирают ее — думают, она пугает лис.

— Правда твоя. Правда твоя.

И Стиганд принялся играть с одним из своих детенышей, сталкивая его с алтаря так, что тот соскальзывал в воду. Выдренок повизгивал от удовольствия. Горестные сетования незнакомой лисички меж тем становились все громче. Стиганд сочувственно вздохнул.

— Если хочешь отправиться к ней и поговорить, лучше не откладывай, — заметила Сона. — А то скоро рассвет. Солнце мигом высушит твою шубу, а в сухой шубе ты невыносим.

— Каждый станет вспыльчивым, если чувствует себя не лучшим образом. Откровенно говоря, ты в сухой шубе тоже не подарок. Ну ладно. Пойду попробую ее успокоить. Может, и впрямь от этого будет прок.

С этими словами он соскользнул с алтаря в прохладную воду ручья и, проплыв немного вдоль берега, выбрался на сушу. Потом Стиганд вперевалку пересек сад, подошел к клетке и, заглянув внутрь, увидел маленькую лисичку, которая забилась в угол и горько рыдала. Стиганд тряхнул головой, словно пытаясь вытрясти оттуда мустелит, на котором только что разговаривал с Соной, и призвал на помощь все свои познания в кините. Выдра-самец полагал, что у него редкие способности к языкам, и, говоря на кините, никогда не перемежал разговор выдриными словечками. Тем не менее речь его неизменно была правильна, точна и убедительна. Так, по крайней мере, считали барсуки. Более того, они утверждали, что не всякий лис сравнится со Стигандом в красноречии.

— Приветствую тебя, лисенок, — начал Стиганд. — Для существа столь мизерных размеров не слишком громко ль ты скулишь?

Миц никогда раньше не видала выдр, но зато она получила хорошее образование — мать подробно описала ей всех животных, с которыми она может повстречаться в родных краях. Камио тоже внес свою лепту и, хотя О-ха просила его не забивать лисятам головы ненужными знаниями, снабдил своих отпрысков описаниями самых диковинных зверей, встреча с которыми была совершенно невероятна. Так что Миц имела представление не только о внешности выдр, оленей, горностаев, ласок. Доведись ей столкнуться с неведомыми созданиями, которых отец называл тиграми, львами, слонами, удавами, она бы мигом распознала, кто есть кто. Увидев шоколадно-коричневого зверя, лисичка перестала завывать и с удивлением уставилась на его гладкую, лоснящуюся шкуру, поблескивающую в свете луны.

— Так будет превосходнее, — заметил незнакомец. — Впасть в тишину — что может быть разумнее в ночь тихую, когда сияют звезды, подобно блесткам на спине форели.

Незнакомец выражался несколько путано и туманно, но он явно питал склонность к поэзии, и Миц, обожавшая песнопения и заклинания, слушала его как завороженная.

— Кто вы? — спросила она, когда он завершил свою пышную тираду.

— Вопрос исполнен разума. Мое названье Стиганд. Сти-ганд, — отчетливо повторил он во избежание ошибки. — Неподалеку здесь имею кров свой и семейство. Ветер ночи задул мне в уши горький плач. Взгляни же — все дышит миром и покоем, безмолвье нагоняет сон. Зачем же гонишь тишину ты криком, тем более что говорит он о тоске, а не о радости душевной? Могу узнать я, каково твое названье?

Миц растерянно покачала головой. От фразы к фразе речь незнакомца становилась все более высокопарной и запутанной. Все слова вроде бы были знакомы и понятны, но Стиганд так накручивал их одно на другое, что лисичка лишь недоуменно мигала.

— Названье? Ах имя. Меня зовут Миц.

— Я замечаю, не покинула еще ты сладостную пору детства?

— Да, я… Я как раз собиралась расстаться с родителями и жить самостоятельно. До того, как, — и она испустила горький вздох, — до того, как люди поймали меня.

— Как видно, в горе ты. И это послужило причиной моего сюда явленья. Сона, жена, с которой кров делю, тебя просила успокоить. И вот предпринял путь я по чистым водам нашего ручья, чтоб сообщить: зря мнишь себя в несчастье. Скажи, но неужель собака тебе поведать не успела, что нет угроз и люди зла не замышляют?

— Да, она говорила, что я в безопасности… Но разве можно верить собакам? Я, по крайней мере, им не доверяю.

— Да, если вспомнить горькие уроки, что жизнь преподает, то истинно твое неверие, — изрек Стиганд. — Но собака Бетси подобна владельцам здешних мест. Мягка до самой сердцевины души своей, как глина летом. Знаю, поверить тяжело, что люди и собаки бывают столь проникнуты добром. Однако пища, которой щедро потчуют они, так убедительна, и поневоле…

— Так, значит, я могу доверять им всем? — перебила Миц.

— Всенепременно. Заслуживает веры пес. И люди вкупе с ним. Теперь нашла ты ясность, что зря отчаянье тебя поймало?

— Да… вроде бы… — пробормотала лисичка.

— Превосходно.

Стиганд уже собирался уходить, но вдруг, словно вспомнив что-то, повернулся и спросил:

— Как ты нашла мой лисий разговор? Достаточно богат он выраженьем?

— Да, ты говоришь очень хорошо, — поспешно заверила Миц. — Вот только…

— Что «только»? — переспросил Стиганд. В воздухе повисло напряжение.

— Только… Только жаль, что не все звери так хорошо говорят на чужих языках. Было бы здорово, если бы мы все понимали друг друга.

Стиганд удовлетворенно кивнул:

— Такие думы думаю порой и сам. Но только выдрам, нам, дарован дар сильнейший чужие языки постигнуть. Прощай, дитя.

— Прощай, Стиганд.

Разговор со Стигандом немного успокоил Миц, и, оставшись одна, она погрузилась в созерцание мира, раскинувшегося за пределами клетки. До нее доносилось уханье совы, шуршание мелких зверюшек в траве. Перед рассветом легкий туман окутал кусты и деревья. День разгорался, паутинки на ветвях трепетали, и капли росы поблескивали в солнечных лучах. Запасай подул сильнее, и семена одуванчиков взмыли вверх на своих белых парашютах и разлетелись по траве, в которой тут и там виднелись спелые фрукты, упавшие с деревьев. В ручье играли и плескались рыбы.

Поутру, когда дом начал оживать, утомленная лисичка уснула. Во сне она видела родной дом, мать и отца, но тревога не оставляла ее.

Миц проснулась, лишь когда человек открыл ее клетку. Он принес своей пленнице воду и еду и, примостившись в углу клетки, долго смотрел, как Миц ест и пьет. При этом он беспрестанно издавал тихие протяжные звуки и, постепенно приближаясь к лисичке все ближе и ближе, пару раз осторожно коснулся ее.

Она, оцепенев, с опаской наблюдала за его рукой, но не сделала попытки пустить в ход зубы. Прикосновения его были легки и бережны, но отнюдь не робки, и Миц подумала: уж если ей суждено терпеть близость людей, лучше, пожалуй, оставаться у этого, с меховой мордой. Судя по всему, у него на уме нет ничего худого.