Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

Но Ада уже мчалась по галерее, а потом вниз по лестнице, в комнату дяди. На пороге ее остановила Армеллина.

– Он ушел тихо, во сне, – сказала она, обняв и крепко прижав Аду к себе.

– Но… как? Когда? – Ей показалось, что голос звучит со стороны, словно в неудачно озвученном фильме. Все это слишком невероятно, чтобы быть правдой!

– Ночью. Не звал никого – ты же знаешь, дверь между комнатами всегда открыта, а сплю я чутко. Уж я бы услышала!

Она отошла в сторону, и Ада увидела, что дядя лежит на кровати, откинувшись на низкую подушку, а не полусидя, как накануне вечером, когда она уходила. Его уже переодели из пижамы в элегантный смокинг с бабочкой, которая прикрывала рулон бинтов, подложенный под идеально выбритый подбородок, чтобы не раскрывался рот. Простыни сняли, заменив зеленым шелковым покрывалом с бахромой. В кресле у изголовья сидел доктор Креспи в темном костюме. Увидев Аду, он встал ей навстречу.

Ада подошла к кровати. Несмотря на плотную шерсть халата, ее била дрожь, будто в лихорадке.

– В котором часу? – спросила она, по-прежнему не в силах поверить в происходящее.

– Армеллина нашла его в восемь, когда принесла завтрак. Тело уже остыло, так что я добавил бы еще пару часов – шесть, может быть, пять утра. Лицо спокойное, безмятежное, как будто он спит. Ушел без боли, без мучений. Я был здесь через полчаса и сразу понял, что помочь ничем не смогу.

– В восемь! А меня даже не разбудили!

– Мы заходили к тебе в комнату, но ты так крепко спала… И потом, что бы ты сделала?

«Да тысячу разных вещей, – подумала она. – Обнять его, согревать, трясти до тех пор, пока не очнется!» Ада никак не могла заставить себя принять то, что дядя больше никогда не откроет глаза, никогда не заговорит с ней. Она нагнулась, чтобы поцеловать его в лоб, и холод побелевшей кожи мгновенно проник от ее губ к сердцу. Тогда Ада упала в кресло и горько заплакала. «Как же я буду жить без него?»

– Это вчерашняя поездка? – всхлипывала она. – Усталость, перенапряжение – и все? Я не должна была… Это я во всем виновата!

– Никто не виноват, Адита. Это могло случиться когда угодно. – Голос доктора Креспи дрожал. – Вчера он очень хорошо провел время. Когда ты легла спать, мне позвонила Армеллина, сказала, что доктор без умолку несет какую-то чушь и она волнуется. Я попросил передать ему трубку, но в разговоре со мной твой дядя выражался очень четко и ясно. Он был в прекрасном настроении, рассказал мне, что был поражен красотой этой девушки-искусствоведа. Мы пошутили насчет куропаток – ты ведь знаешь этот анекдот про короля Франции, «Toujours perdrix, toujours reine»[91]? Ничто не предвещало… Я и подумать не мог… Иначе, конечно, приехал бы и провел здесь всю ночь.

– Почему меня не позвали сразу? – упрямо допытывалась Ада. – Я могла бы помочь его обрядить. Вы сами это сделали или позвали Костантино?

– Костантино еще не знает. А моя жена была здесь уже через час, даже меньше. Это Армеллина настояла, – развел руками Креспи.

– Прости, Адита, – твердо сказала Армеллина, – прости, но я старалась тебя уберечь от этого. Обряжать покойника – занятие не из приятных. Тут ведь дело не только в том, чтобы просто его одеть. А уж я за столько лет привыкла и раздевать, и обстирывать, и расчесывать моего мальчика. Всю жизнь это делала и в последний раз тоже должна была. Как представлю, что эти напыщенные снобы из похоронного бюро тянут к нему свои грязные лапы…

– Им мы тоже пока не звонили, – вмешался доктор Креспи. – Сначала нужно оповестить сестер и Лауретту – эти явно захотят сами выбрать контору. Но твое слово первое.

– Какое счастье, что ты здесь, а не вернулась в Болонью.

«Да уж, какое счастье», – с горечью подумала Ада. Но Армеллина права: если бы она сейчас была далеко, если бы дядя Тан умер после ее отъезда (а до него оставалось каких-то три дня), она никогда бы ему не простила. Но он до последнего вздоха думал о племяннице, и Ада была ему за это благодарна.

Потом до нее вдруг дошло: «Он ведь знал! Он чувствовал! Или, точнее, понимал, что это вот-вот случится. Иначе к чему эти вчерашние стихи: “Но вот настал тот неизбежный час”? Знал, что через много лет ему пришло время воссоединиться с сестрой! Должно быть, сейчас они уже вместе с Клориндой: девочка-подросток и старик, которому перевалило за восемьдесят. Теперь он будет с ней, а не со мной. Дядя Тан, дядя Тан, как ты мог меня бросить? Что же мне теперь делать?»

– Иди оденься, Адита. Синьора Клементина уже позвонила Лауретте и вашим теткам. Скоро в доме будет полно народу, – проворчала Армеллина.

2

Лауретта приехала через полчаса, идеально одетая и накрашенная. «Как она это делает?» – с завистью подумала Ада, у которой так сильно дрожали руки, что пришлось отказаться от туши.

– Джакомо скоро будет, ему нужно уладить кое-что в конторе, – извинилась кузина. – А детям лучше всего этого не видеть, пусть запомнят его живым.

Она немного всплакнула, грациозно поднося к глазам платочек, но нос все-таки покраснел, а голос пару раз сорвался, что, впрочем, никак не сказалось на ее обычном командном тоне.

– Зачем вы его обрядили? В похоронном бюро сделали бы это намного лучше. И к чему этот смокинг? Синий костюм подошел бы лучше. А обувь? Цвет сойдет, но шнурки слишком узкие.

Армеллина сделала вид, что не слышит. Она надела свое лучшее платье, черного шелка в мелкую белую крапинку, и уселась в кресло у изголовья кровати, как часовой, предоставив посетителей синьоре Креспи.

Вскоре прибыли и все остальные Бертран-Ферреллы, разношерстное и разновозрастное сборище, – сначала Санча в сопровождении Дино, четверых детей с мужьями и женами и семи внуков, потом семья Консуэло, также в полном составе: муж Джероламо, Джулио Артузи, близнецы Мариза и Мирелла с мужьями и Гаддо-Андреа.

Ада слышала их голоса глухо, как в тумане.

– Умереть в восемьдесят пять во сне? Я бы с радостью! Где подписать?

– С другой стороны, после июньского приступа этого следовало ожидать.

– И курить он так и не бросил. Креспи должен был его заставить.

– Креспи говорит, вчера он ел кабанину и куропаток. Всегда был обжорой.

– Почему не позвали священника? Я понимаю, что его нашли уже мертвым, но хотя бы благословение… И у кровати ни креста, ни свечей…

– Будем надеяться, дела он оставил в порядке – с этими экстравагантными стариками никогда не знаешь…

– Мой адвокат советует не принимать наследства, пока не прояснится с долгами. Это называется «вызов кредиторов».

– Как думаешь, во что вложены деньги: облигации или акции? Хотя этот мог даже хранить пачки банкнот в жестянках из-под печенья «Меллин», как профессор Бертино. Нужно будет проверить.

– Вечно находится «кто-то», о ком не думаешь, пока он не явится и не обчистит твои карманы. В этом доме всегда было слишком много посторонних.

Младшие внуки молчали, стесняясь так откровенно говорить о деньгах. Грация и две ее дочери, Лукреция и Джиневра, плакали у двери на веранду. Войдя, они сразу бросились обнимать Аду; Санча и Консуэло ей только кивнули, да и то издали.

Две пожилые сестры никак не проявляли своего отношения к Армеллине, но эта регулярно вспыхивающая возмущением враждебность ощущалась всеми присутствующими: почему, спрашивается, экономка не вышла из спальни вместе с остальными и не отправилась на кухню или, скажем, в холл (кому-то же нужно открывать посетителям дверь), а сидит себе у изголовья кровати, даже и не думая уступать им место? Они ведь, в конце концов, ближайшие родственницы покойного, дочери того же отца. А Лауретта? Почему Лауретта позволяет ей тут распоряжаться? Теперь, без поддержки Танкреди, прислуге быстро укажут ее место. Насчет Ады беспокоиться не стоит: блудная дочь скоро вернется в Болонью, к любовнику, и, скорее всего, в Доноре никогда больше не появится. «Ее доля наследства уже распродана бабушкой, нашей матерью, ей больше нечего требовать. Вон, взгляните, рыдает, точно