Блудное чадо - Дарья Плещеева

– Молодой человек путешествовал по Европе.

– Очень странно. Впервые слышу, что московит ради собственного удовольствия путешествует по Европе.

– Ничего удивительного, он и в самом деле первый. За ним приехали его друзья. Они боятся, что его обратят в католичество и что он, когда вернется в Москву, сумеет сделать так, что следом за ним приедут иезуитские проповедники и учителя. Его друзья нуждаются в совете умного человека: что тут можно сделать, чтобы по крайней мере узнать, где этого несчастного прячут?

– Печальная история.

Анриэтта вздохнула с облегчением – ей удалось изложить дело кратко и без лишних подробностей.

– Значит, вы просите совета, дитя мое… Ну что ж, мы ничего не раздаем с такой щедростью, как советы. Если действительно бедный московит так уж нужен обществу Иисуса, если действительно его где-то спрятали…

– Я думаю, что это именно так.

– То вам следует поискать друзей в монастыре Пор-Рояль.

– Да, – подтвердила Нинон. – Если вы, мой друг, так говорите, то госпоже де Кержан нужны именно те янсенисты, которые объявили войну ордену.

– Я француженка, но в юности вышла замуж за англичанина и уехала с ним. Затем я жила и в Шотландии, и в Нидерландах, и в германских княжествах, и в Швеции, и в Курляндии. Там я познакомилась с московитами. В Париже я недавно. Я не знаю, кто такие янсенисты, – призналась Анриэтта.

– Это общество, которое объединяет умных людей, – сказал герцог де Ларошфуко. – Мне близки их идеи. Если иезуиты – фанатики, принцип которых «повинуйся подобно трупу», то есть не имей своего мнения и принимай вместо него мнение своих начальников, то янсенисты – люди одаренные, среди них есть поэты и ученые. Кроме того, во Франции есть женская янсенистская община. К сожалению, умерли те, на ком держалась община, – матушка Анжелика из видного ученого семейства Арно и сестра Эуфимия, чей брат, Блез Паскаль, – по-моему, величайший ученый во Франции. Война между янсенистами и иезуитами временно притихла, но обе стороны собирают оружие и готовятся к новым боям. Я дам вам записку к отцу Антуану Сенглену, он духовник монастыря Пор-Рояль и убежденный враг общества Иисуса. Это замечательный проповедник, вам стоит его послушать…

Нинон все это время не сводила взгляда с давнего друга. Заметив особое движение плеч, говорящее о том, что Ларошфуко зябнет, она встала и вышла из гостиной.

– Почему вы, дорогая моя, выбрали в советчики меня? – спросил Ларошфуко.

– Я читала ваши афоризмы – вы ведь называете их «максимами», верно? Одна моя знакомая дала мне тетрадку. Я поняла, что вы невысокого мнения о роде человеческом. Настолько невысокого, что больше не играете в придворные и прочие игры. Вы не станете использовать меня для каких-то интриг, а будете просто хладнокровно наблюдать, как я воспользуюсь вашим советом.

– Тут вы правы. Мое время прошло.

– Я не это имела в виду!

– Подвиньте мне столик, пожалуйста. Я стараюсь поменьше ходить. Проклятая подагра десять лет не отпускает меня. Вот и сейчас осчастливила меня ознобом, хотя у Нинон в комнатах очень тепло. И возьмите в секретере бумагу и чернильницу с пером, я напишу записку.

Один лист Ларошфуко действительно употребил для записки, на втором написал всего две строки.

– Это моя последняя максима. Что-то мне подсказывает – она вам пригодится. И передайте своим друзьям, чтобы они были очень осторожны.

– «Предательства совершаются чаще всего не по обдуманному намерению, а по слабости характера», – прочитала Анриэтта.

Вошла Нинон с подносом, на подносе была кружка с горячим и крепким куриным бульоном.

– Нарочно держали для вас, мой друг, – сказала она герцогу.

И опять Анриэтта поразилась, сколько печали в глазах этой невысокой изящной женщины. Печаль была понятна Анриэтте – горестно видеть, как увядает и теряет силы тот, кого знала молодым, красивым и отважным, тот, кого любила… Или же любовь длится до сих пор, преобразившись и отрешившись от земных радостей?.. К тому, с кем Нинон теперь, – иная, а к этому – вот такая?..

– Я благодарна вам от всей души, – сказала Анриэтта. – И за максиму – в особенности. Совет и записку мог дать и кто-то другой, максиму – только вы.