Тайна «Нереиды» - Роман Буревой

Вскоре все три центурии выстроились вдоль железнодорожных путей.

Элий медленно обошел ряды. Преторианцы хмуро смотрели на него. Когда-то в такой ситуации они могли прикончить Цезаря и удрать. Но времена меняются. Теперь они молча ждали приказа. Лучи восходящего солнца вспыхивали на золоченых накладках броненагрудников.

«Надо велеть снять накладки, — подумал Элий. — Они слишком заметны издалека…»

— Я должен вас предупредить, что дальнейший путь опасен. Поскольку Рим официально не находится в состоянии войны, я не могу требовать от вас участия в этом предприятии. Кто не желает рисковать вместе со мной, может вернуться. Я иду в Нисибис. Если удар варваров придется по этому городу, мало кто уцелеет. Сопровождать меня будут только добровольцы. Выбирайте сами.

Несколько секунд стояла неправдоподобная тишина — даже дыхания не было слышно. Элий ждал.

Сейчас кто-нибудь шагнет вперед. За ним другой. Еще и еще…

Но никто не вышел.

Элия охватил ужас. Что он делает? Зачем?! Выполняет приказ Руфина?! Да, выполняет. Но совершенно не обязательно при этом отправляться в Нисибис. Можно, к примеру, инспектировать Дару, затем Амиду, а Нисибис обойти стороной.

Но Элий должен быть в Нисибисе. И это не прихоть… Если бы только преторианцы повернули назад!

— Вы не поняли, — горло сдавило так, что каждое слово приходилось выталкивать с трудом. — У нас мало шансов вернуться из Нисибиса живыми. Возможно, у нас вообще нет шансов. Все говорит за то, что монголы нападут на этот город.

У него не было таких данных. Просто он это знал.

Опять никто не вышел из строя.

— У нас приказ сопровождать тебя повсюду, — сказал Рутилий. — Мы все идем в Нисибис. И как можно быстрее.

Трибун велел выгружать лошадей из вагонов. Белый жеребец Цезаря с темным пятном на лбу, почуяв вольный ветер, рвал уздечку.

— Красавец, — улыбнулся Рутилий. — Но я бы предпочел вездеход. Сейчас, после дождей, мы можем надолго увязнуть в какой-нибудь луже посреди степи.

— У царя Эрудия не нашлось подходящего вездехода.

— Может, ты все-таки объяснишь мне, почему ты так рвешься в Нисибис? — спросил Рутилий.

— Не сейчас.

Степь после обильных дождей цвела. Желтые и красные тюльпаны, голубые и белые кроксы, анемоны, пурпурные пионы — сплошной пестрый благоухающий ковер. Но эти эфемеры скоро исчезнут под палящими лучами. Так, наверное, с точки зрения богов выглядит жизнь людей. Только вряд ли она кажется небожителям столь же прекрасной.

Отряд Элия шагал по дороге, горланя только что сочиненную песню:

«Хромой Цезарь отправился в поход. Никто не знает, куда он заведет…»

Глупая песня. Но еще глупее обижаться на подобные куплеты. Элий пробовал подпевать вместе с другими. Получалось сносно. Три центурии пехоты, не считая фургонов с провиантом и боеприпасами, — маленькая армия. Личная охрана Цезаря. Опальный Цезарь. Опальная охрана. Все они идут добровольно. А для чего они идут? Для того, чтобы составить доклад, который никому не нужен. Руфину кажется, что он посылает их в ловушку. Элий делает вид, что в эту ловушку лезет. У Руфина свой замысел, у Элия свой, столь безумный, что он боится кому-нибудь о нем рассказать. Но Элий не может отступиться от задуманного — безумцы не отступают.

Сначала Элий ехал верхом, но, видя, что Рутилий и центурионы идут вместе с подчиненными, тоже спешился и зашагал рядом. Трибун покосился на затянутые в ортопедические башмаки ноги Цезаря и неодобрительно качнул головой.

— Больше мили не пройдешь.

— Пусть будет миля, — согласился Элий. Он был в броненагруднике, как и все гвардейцы, красный плащ прикрывал плечи. Плащ, на котором не заметна кровь. Шарф на шее, чтобы доспехи не терли кожу. Шлем висел на груди. Элий так же высок и широк в плечах, как его преторианцы. Вот только шаг у него далеко не военный. И все ж он не отставал, преодолевая с каждым шагом не только жару и пыль, но и собственное увечье.

Милю они давным-давно отмахали. Рутилий протянул Цезарю флягу. Элий смочил губы. Ног он не чувствовал, но шел дальше.

— Война — это не сенат и не арена Колизея, — сказал Рутилий.

— Значит, мне придется пережить еще и это, — отвечал Элий.

— «Пережить»? — передразнил трибун.

— Послушай, Рутилий, за то, что ты сделал в Резайне, я могу отдать тебя под суд.

— Я защищал тебя. И вполне оправданно мог применить силу.

— Я не о том. Речь о пытках.

— Да, можешь отдать под суд. Не буду спорить.

— А теперь ты идешь со мной на смерть. Это ты тоже знаешь?

— Да.

— Стыкуется одно с другим?

— Вполне.

Десятая[63]когорта Первого Непобедимого легиона Независимой Месопотамии рыла окопы. Солдаты в одних шароварах и тюрбанах лениво взмахивали лопатами. Сигнумы когорт, украшенные крылатыми быками, были воткнуты в белый песок.

В полдень работы прекратились. Солдаты сидели в тени палаток, ели вчерашние черствые лепешки, запивали водой и курили. Когда на горизонте показалось белое облако и стало расти, они лениво поднялись и стали вглядываться в даль, силясь различить, что же там впереди. Прозвучал сигнал тревоги, но легионеры даже не сразу поняли, что опасность исходит именно от этого облака. Схватив лопаты вместо винтовок, новобранцы попрыгали в недорытые окопы. И тут облако пыли их накрыло. Из него выскочили низкорослые мохнатые лошадки и с разбегу перемахнули через траншеи. Всадники орали что-то ужасное и размахивали кривыми саблями. Кто-то из солдат пытался подставить под удар лопату, кто-то рухнул на дно окопа, надеясь спастись. Но последний всадник, перемахнув через траншею, швырнул в нее гранату. Десятой когорте в тот день не повезло.

Батарея успела сделать один-единственный залп, и тут же среди артиллеристов замелькали всадники в синих чекменях. Варвары беспрепятственно ворвались в неукрепленный лагерь, потоком разлились между палаток. Началось избиение. Легат легиона, юный племянник Эрудия, вскочил на быстроногого жеребца и пытался вырваться из ловушки, но зоркий глаз степняка заметил рубины на золоченом броненагруднике. Аркан захлестнул шею легата, и незадачливый военачальник рухнул в пыль. Жеребца поймал другой варвар. Никто не пытался оказать сопротивления. Большинство поднимало руки, но в плен взяли немногих, остальных перебили. Через два часа Первый Месопотамский легион, гордость царя Эрудия, перестал существовать.