Севастополист - Георгий Панкратов

– едва глянув на экран, я выскакивал, как ошпаренный выдергивает руку из кипятка. На всех экранах демонстрировалось насилие. В каждом «дворике» были девушки, был уют, было ощущение приятного, теплого действа, даже таинства – и это дикое противоречие, которое никто, кроме меня, не замечал, приводило в ужас. В одном из «двориков» я впервые увидел парня, а потом, в следующем, снова. Они стали появляться все чаще и даже шли парами или в компании девушек, но я не смог бы сказать, что был очень рад их появлению. Они совсем не были похожи на тех беззаботных весельчаков, какими были мы с Инкером. Эти парни были очень молоды, но у каждого уже была густая борода, глаза скрывались за огромными очками, а худые ноги-спички были обуты в полосатые тапочки на босу ногу. Они ели мороженое густого фиолетового цвета, неприятно лизали своими узкими и бледными языками. Парни совсем мало говорили, а если и произносили что-то, то я не понимал что.

Теперь я видел во «двориках» пары. Но это были странные пары – я не назвал бы их ни влюбленными, ни даже дружескими. Просто сидели рядом два человека: девочка в платьице и мальчик в штанишках той же расцветки, что и мороженое в его руках. Если мальчик пытался погладить девочку по голове или коленке, она несильно била его книгой, или коробочкой с соком, или просто ладонью – и неизменно отсаживалась от него.

Во «двориках» менялись люди, декорации, но неизменным оставалось одно. На каждом новом экране творилось новое насилие. Я видел, как толпу вели ко рву и потом методично одного за другим расстреливали: кого-то в затылок, кого-то в сердце, кого-то – вставив край неизвестного мне орудия в рот. Красивая девушка в платье с птичками ела вишни и сплевывала косточки. Мальчик с пышной шевелюрой, сидевший рядом, сжимал каждую двумя пальцами, любовно осматривал и складывал в кулечек. Расстрел длился бесконечно, и бесконечны были эти вишни, и большой алый рот девушки казался мне ненасытным, поглощая все новые ягоды и ширясь огромным пятном в полутьме «дворика», разрастаясь до его размеров, вселяя страх быть проглоченным. Но что бы осталось от меня, какая косточка? Что разглядывал бы, любопытствуя, парень с шевелюрой между своими пальцами? И был бы это он или кто-то другой? Кто-то гораздо страшнее…

Мне нечего было сказать им, и я не думал даже пытаться заговорить. Все, что я хотел, – узнать, где предел, до каких пор все это может длиться, на чем остановится, завершится, прервется. Я думал было перейти в другой зал, но что, если это безумие – только начало… Внезапно до меня донесся разговор.

– И идея вот в чем: хорошо, когда такое показывают, хорошо, когда можно. Здесь спору нет, ведь это наше основание. – Невидимый мне человек закашлялся. Его голос выдавал возраст, который был значительно больше и моего, и всех мальчиков с девочками, которых я встретил здесь. – Но лучше, когда не только можно, но и нужно. Вопрос дискуссионный – нужно ли то, что мы смотрим? Это прогрессивно, это интересно и полезно. Это отрезвляет. Но у меня возникает вопрос: почему интерес только к этому? Почему прогрессивно – обязательно значит вот так? Ну и наконец – почему такой вопрос возникает у меня одного?

Его тут же прервал другой голос – напористый, нетерпеливый:

– Перегружать зрителя вопросами – вам это кажется этичным?

Я не слышал, что ответил человек, увидеть источник голоса мне хотелось сильнее, чем оценить сказанное. Войдя внутрь «дворика», заметил людей – там хаотично сидели все те же девушки и мальчики, которых я видел прежде, в таких же нарядах, с теми же выражениями лиц. Многие сидели, укутавшись в теплые пледы, хотя здесь было совсем не холодно. На пледах были нарисованы коты и кошки. «Почему им так нравится все кошачье?» – удивленно думал я.

Девушки с мальчиками ели крошечные шарики и запивали цветной водой. Я обратил внимание, что новый «дворик» был шире многих и в нем сидело больше людей. Но главное, что его отличало, – конечно, происходившее на экране: во-первых, оттуда шел громкий звук; сперва мне даже показалось, что говорят сидевшие во «дворике», но они лишь молча переглядывались. А во-вторых – нет, все-таки во-первых – там не было убийств.

Я взял стаканчик с водой, глотнул, перекатил во рту воду. Оценил. «Вода как вода. Не то что в Супермассивном. Или даже в Хрусталке». У этой воды не было ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Обитатели «дворика» смотрели на меня как на дурака. Не зная, что сказать, я пожал плечами.

– Оно должно занимать свое место среди всего многообразия, но ни в коем случае не быть единственным, безальтернативным. Хоть оно и тысячи раз востребовано, – донесся до меня разговор с экрана.

– Чувак, иди гуляй, а?

Я обернулся, пытаясь увидеть среди зрителей того, кто произнес эту фразу, но оказалось, и ее сказали с экрана. А вот следующую – уже нет:

– Ну с каких пор это бездарное занудство стали допускать в эфир, а? – медленно, будто намеренно растягивая каждое слово, сказала девушка в темно-зеленом платье, с острым носиком и маленькими глазками. «Крыска», – невольно сравнил я и вдруг понял: насколько же много их здесь, таких крысок. Чуть ли не каждую можно было смело награждать таким эпитетом – не вслух, разумеется, – да и парням он вполне подходил.

– Они вообще с нашего уровня? – продолжала медленная девушка. Тут же кто-то возразил ей:

– Этаж не однороден, вы же сами все понимаете.

Крыска фыркнула и неожиданно уставилась на меня. Остальные тоже повернулись – смотрели с любопытством, но вскоре им это надоело. Я выдержал взгляд, смолчал, а потом, не сказав ни слова, вышел.

Мне больше не хотелось заходить во «дворики». Уют, который в них царил, был не моим уютом. Да и можно ли было назвать его уютом вообще? Пройти бы их все скорее, пусть делают что хотят, что хотят смотрят, живут как хотят – мне-то что? Почему я здесь? Почему я избранный, для чего? Я сгибался под тяжестью этих вопросов, словно ощущал ее физически на своих плечах, спине.

И вскоре эта тяжесть стала невыносимой. Если бы знал, что могу увидеть, неосторожно глядя по сторонам, то смотрел бы только под ноги. Но случилось то, что случилось – сквозь ячейку, заставленную очередным бесполезным хламом, я увидел фрагмент фильма. Там был Севастополь, мой родной город. Был перекресток, на котором я сворачивал миллионы раз – когда отвозил Фе домой, когда